«Пойте свои песни, танцуйте свои танцы» О чем снимают кино в российских регионах

Если документалисты из РФ после 2022 года часто обращаются в своих фильмах к войне, эмиграции и репрессиям, то игровое кино в последние годы заметно тяготеет к региональной повседневности, семейной памяти и коллективному историческому опыту. Специально для «Гласной» киножурналистка Анна Мальгина написала о трех недавних фильмах, снятых женщинами из Якутии, Калмыкии и Татарстана — Ингой Шепелёвой, Эллой Манжеевой и Софьей Чигировой. В их картинах место действия — это не декорация, а точка зрения, которая долго оставалась не в фокусе столичной индустрии.

«Белый пароход»: язык, любовь и право на себя

Полнометражный режиссерский дебют поэтессы и писательницы Инги Шепелёвой «Белый пароход» «вырос» из ее же одноименной повести. По сюжету фильма директором музыкальной школы в якутском городе становится русский мужчина Олег, направленный в регион из Москвы. Время действия — перестроечные годы. Неуклюжим попыткам чужака обновить местные порядки противостоит руководительница детского хора Марта Григорьевна, которая поначалу отказывается выполнять его указания и даже говорить с ним на русском языке. Но затем они сближаются. 

Историю, которая легла в основу сценария, режиссерка, родившаяся и выросшая в Якутии, придумала еще в детстве, когда сама училась в музыкальной школе. В 2025 году Шепелёва вдохнула в нее новую жизнь — на экране.

На «Кинопоиске», например, фильм анонсируется как «красивая притча о столкновении культур», «медленный заполярный артхаус» и «якутская сказка о любви/ненависти русского директора к учительнице-саха». Деколониальная оптика в фильме важна не менее, чем феминистская, рассказала в интервью «Гласной» Шепелёва: «Для меня женский и национальный вопросы очень схожи в желаемом праве на самость, на бунт, на субъектность, на ярость, в конце концов — даже если она ледяная. Ведь

постоянно есть некая угроза, что кто-то придет и скажет, как тебе жить, кого любить, на каком языке говорить,

какую песню петь, из-за чего можно страдать, а из-за чего — нет, с чем можно смириться, а за что — бороться».

Главным инструментом бунта в фильме становится язык. Марта принципиально говорит с Олегом на саха. «Конечно, язык для меня, как для поэтессы — один из действенных рычагов сопротивления, одна из форм борьбы, — подчеркивает режиссерка. — Говоря на своем языке, главная героиня дистанцируется от довлеющего опыта, утверждает свои границы».

Шепелёва не пытается сделать Республику Саха тотально понятной зрителю. Ее интересует сам опыт встречи с тем, что невозможно полностью перевести на другой язык. «Если бы передо мной стояла задача популяризовать якутскую культуру, я бы выбрала более простую форму. По крайней мере, время в фильме шло бы как минимум в два раза быстрее», — объясняет собеседница «Гласной». 

Заброшенные корабли как свидетели упадка империи, бескрайние снежные пейзажи в кадре, узнаваемые элементы обстановки типовой школы создают ощущение времени, которое остановилось. «Мы выбрали для фильма особую условность — некое застывшее пространство, где зима длится целую вечность, где полярные ночи длиннее туманных дней, где призраки прошлого будто во всем — в самих стенах, в ледяных узорах на окнах. Все это, в том числе советское наследие, накрепко вмерзло во льды памяти», — говорит режиссерка.

Песня «Белый пароход», которую из года в год поют ученики Марты и которая дала название фильму, тоже часть этой памяти. «Она сама, эта песня, как заброшенный корабль: вмерзла в жизнь Марты, стала знаком этой жизни, знаком прошлого, которое хотелось бы забыть, но оно никогда никуда не уйдет, — объясняет Шепелёва. — И даже когда наступает весна и ледоход, эту память ничто не уносит, не смывает».

Работа над картиной в Якутии, с актерами саха, позволила режиссерке, получившей образование в Литинституте им. Горького и Московской школе кино, посмотреть на знакомое место — место детства — уже с другой дистанции: «Несмотря на то, что почти за двадцать лет с тех пор, как я там не живу, и во мне, и в мире, и в Республике Саха произошли большие изменения, мое отношение к этому месту осталось неизменным. Это прежде всего родина».

Так появляется еще один важный для фильма вопрос: может ли его авторка говорить только от собственного имени или неизбежно становится представительницей места, языка и культуры? 

Шепелёва считает, что полностью отделить личное от коллективного невозможно: «Я думаю, что никогда не говорю только от себя или за себя. Мы все — часть сообщества, большого ли, малого, по крови ли, по убеждениям ли — неважно. Я верю, что личное и политическое накрепко сцеплены, смешаны друг с другом, как во мне смешано несколько национальностей и множество опытов моих предков. Есть ощущение, что

принадлежность к моему региону помогает мне не потеряться в лавине истории,

помогает вылавливать в этом бурлящем потоке свою идентичность, знать, кто я, откуда я и зачем». 

Она видит, что и другие режиссерки из регионов стали все чаще рассказывать о своих родных местах и сами определяют, как о них говорить, используя собственный художественный язык и взгляд. 

Шепелёва добавляет, что заметность нестоличного кино в последние годы во многом связана с якутским кинематографом. Его успех показал другим авторам, что ждать разрешения на высказывание от московской индустрии не нужно: «На опыте моих коллег стало понятно, что не обязательно искать каких-то больших продюсеров с большими деньгами, которые заметят тебя и помогут, а можно собраться с коллегами и друзьями и сделать все своими силами. Если интерес и энергия есть в твоем сердце, то и после интерес обязательно появится и у зрителей, и у продюсеров, и у фестивалей».

«Белой дороги!»: последний фильм о родине

Фраза «Белой дороги!» — это традиционное калмыцкое благопожелание доброго пути. А одноименный фильм Эллы Манжеевой, вышедший в 2023-м, — это, как она сама говорит, ее «лебединая песня о Калмыкии». 

Главный герой фильма — успешный рэпер Алдар — десять лет не был дома и работал в большом городе. Когда в степи пропадает его мать, он бросается на ее поиски, чтобы в итоге найти самого себя. Еще до появления в прокате картина стала участником программы Каннского кинофестиваля L’Atelier de la Cinéfondation.

Уроженка Калмыкии Манжеева окончила Санкт-Петербургский государственный институт кино и телевидения и Высшие курсы сценаристов и режиссеров. Она вспоминает, что в начале карьеры ей «все говорили, что калмыцкая тема никому не интересна». Мастер советовал ей присмотреться к Москве, но режиссерка решила иначе. «Я училась этой профессии для того, чтобы рассказывать свои истории», — заявила она «Гласной».

Ее дебютный фильм «Чайки» о жене рыбака, которая хочет уйти от мужа, стал первым за несколько десятилетий игровым полным метром в Калмыкии, участником* Берлинале-2015 и лучшим дебютом фестиваля «Кинотавр».

После премьеры на Берлинском кинофестивале один из зрителей назвал фильм странным и добавил: «Это калмыцкий киноязык». 

«И тогда мне впервые пришло в голову, что я в принципе могу формировать какой-то свой киноязык, — говорит Манжеева. — Я, наверное, была способна чувствовать эту землю как-то особенно, как будто бы она мне открылась. Я чувствовала грани всех оттенков этого розового цвета в степи. Будто духи со мной разговаривали».

Свои прежние работы Манжеева описывает как своего рода «роман с родиной». Но после участия в международных фестивалях режиссерка заметила, что зарубежная аудитория часто видит в ее фильмах борьбу против системы: «Они, наверное, меня воспринимали как minority, что я манифестирую и с чем-то борюсь. На самом деле, истинной причиной моего самовыражения были любовь и очарование своей культурой до слез».

«Белой дороги!» стал продолжением этой любви, но одновременно и ее завершением: «Потому что я больше не живу в Калмыкии, и мой “роман с родиной” закончился. То есть у меня осталась любовь, но эти отношения — в прошлом, и невозможно оглядываться назад».

Эта фраза многое объясняет в «Белой дороги!». «Фильм сложный, снимать его было непросто, но я безумно рада, что успела, — говорит Манжеева и добавляет, что ее собственное представление об идентичности за это время тоже изменилось. — Я поняла, что могу отвечать только за себя».

В интервью «Кавказскому узлу»* она уточнила, что «стала более свободной, когда “убила” в себе Калмыкию»: «В том смысле, что убила дурную привязанность к ней, некое потребительское отношение “Калмыкия мне что-то должна”.

А когда я поняла, что я и есть сама Калмыкия, у меня многое в жизни поменялось.

Не только в творчестве. Я вообще перестала чего-то ждать от людей в Калмыкии, от самой земли. Я воспринимаю Калмыкию как благо, которому всегда сочувствую».

Манжеева десять лет проводила киношколы в Калмыкии, открыла четыре кинотеатра и поддерживала вокруг кино устойчивое сообщество. У нее есть и ученики. Некоторые из них уехали за границу, и она называет то, что они делают «калмыцким кино в изгнании». «Я 10 лет пыталась создать какую-то индустрию, участвовала в мероприятиях по сохранению калмыцкого языка», — рассказала она «Гласной». Но постепенно у нее возникло ощущение, что сама идея «сохранения» может оказаться ловушкой.

Режиссерка вспоминает, что на ее вопрос, сможет ли искусственный интеллект в будущем сохранить исчезающие языки, исследователь Александр Каплан ответил: «Он выучит все, он будет все знать. Вы должны понять, что это не имеет никакого значения. Пока живая, пока в ваших жилах течет эта кровь — пойте свои песни, готовьте свою еду, отмечайте свои праздники, танцуйте свои танцы, говорите на своем языке. Это важно, когда вы это применяете в жизни». 

После этого Манжеева иначе посмотрела на собственную деятельность:

«Я поняла, что все, что я делаю, — это организовываю похороны своей культуры. И мне захотелось быть живой традицией».

Она начала сама исполнять протяжные калмыцкие песни и одну из них — о Гэсэре — включила в фильм.

Но Манжеева не снимает кино о «национальной идентичности» как о готовом наборе традиций. Она сама пытается понять, что значит продолжать культуру в условиях, когда язык и память разрушаются: «У нас даже не в каждой семье есть утварь или платье, какой-то кусок ткани или платка, которые бы напоминали нам о старом времени или о какой-то традиции. Ну и, конечно же, мы потеряли язык».

Что касается идентичности, добавляет режиссерка, то она имеет свойство расширяться или «глобализоваться». Однажды в интернете Манжеевой попались записи звуков, сделанные на Марсе, и неожиданно для себя она подумала: «А я же там была бы не калмычка, я же там землянка».

«Моң»: когда память остается в песне

«Моң» — это первый полнометражный фильм Софьи Чигировой. Режиссерка родилась в Набережных Челнах и окончила Санкт-Петербургский институт кино и телевидения в 2023 году. 

В центре ее дебютного полного метра, вышедшего в 2026 году, — Алина, молодая диджейка из Петербурга, которой предлагают выступить на музыкальном фестивале в Испании. Но вместо работы над новым материалом, которая идет туго, главная героиня возвращается в татарскую деревню, потому что у ее бабушки Нурии болезнь Альцгеймера. Алина пытается вернуть ей память и исполнить ее желание — найти «сокровище», закопанное в родном бабушкином селе. Однако проблема в том, что это село было затоплено при строительстве Куйбышевского водохранилища в 1950-е годы.

Идея фильма принадлежит сценаристке Дарине Кадыровой. «Ее дедушка болел болезнью Альцгеймера, и, когда его не стало, ее окутал страх потери, ведь она находилась в этот момент далеко от своей семьи, учась в Санкт-Петербурге, — рассказала Софья Чигирова порталу “Инде”. — Позже она узнала, что родную деревню бабушки затопило. Эта история мне очень откликнулась, к тому же у нас с Дариной схожее детство, вопросы к себе и к миру. У нас образовался творческий тандем: мы вместе с ней доработали персонажей, и в процессе пришло понимание, что героиня должна находиться в творческом кризисе».

Само название фильма означает практически непереводимое понятие — в татарской культуре «моң» связывают с особым внутренним состоянием, музыкой, тоской и способностью «петь душой». В фильме это слово становится ключом к отношениям между поколениями: хоть бабушка Нурия постепенно забывает имена, но ее музыкальная память оказывается сильнее и связывает ее с внучкой.

Для главной героини путешествие в деревню становится не отказом от собственной жизни, а попыткой понять, что именно из прошлого можно забрать с собой. И здесь особенно важен образ затопленной деревни. Ее невозможно вернуть: вода изменила ландшафт, дома исчезли, вместе с ними исчезло физическое пространство семейной памяти. Но история продолжает существовать в рассказах, песнях и воспоминаниях тех, кто еще может ее передать.

Показательно, что картина о возвращении к татарским корням получила приз зрительских симпатий на фестивале нового российского кино «Горький fest» в 2026-м. «Фильм очень понравился. Вспомнилось детство, когда в лесу недалеко от села Уразовка Краснооктябрьского района Нижегородской области проводился Сабантуй. Песни на татарском языке, единоборства — это был настоящий праздник для жителей всех деревень, русских и татарских, совпадал с Днем молодежи. Было очень трогательно вспомнить детские годы, летние каникулы в деревне у бабушки и дедушки. Спасибо огромное за такой замечательный, прекрасный фильм», — написала одна из зрительниц. 

При этом фестивальный путь фильма только начинается. Недавно он вошел в конкурс международного форума мусульманского кино «Алтын минбар» в Казани. Организаторы и представители местной киноиндустрии подчеркивают связь картины с регионом: помимо того, что ее авторки родом из Набережных Челнов, съемки проходили в республике, и значительная часть съемочной группы и актеров — также из Татарстана. 

Хоть «Белый пароход», «Белой дороги!» и «Моң» рассказывают о разных республиках и разных эпохах, но во всех трех фильмах национальная культура выступает не как нечто отдельное от современной жизни. Силами Шепелёвой, Манжеевой, Чигировой и их команд Якутия, Калмыкия, Татарстан становятся в этих картинах местами, откуда зритель смотрит на остальной мир.

* Признан Минюстом РФ «иноагентом».