Кино военного времени Три фильма, снятые женщинами о жизни в сегодняшней России

Что происходит с человеком, если страна, в которой он вырос, начинает войну, любимая профессия оказывается компромиссом с совестью, а родной язык — источником боли? Жанна Агалакова, Лена Карбе и Анастасия Веденская сняли три очень разные документальные картины, которые пытаются ответить на этот вопрос. Специально для «Гласной» киножурналистка Анна Мальгина рассказывает, какие фильмы о России показывают сейчас на мировых кинофестивалях и скоро можно будет посмотреть онлайн.

«Придет серенький волчок»

Еще несколько лет назад трудно было представить, что Жанна Агалакова станет героиней собственного документального фильма. Популярная телеведущая, одна из самых узнаваемых на Первом канале, она работала международным корреспондентом в Париже и Нью-Йорке, освещала встречи мировых лидеров. А в 2022 году Агалакова публично ушла* с канала, отказалась от присвоенной ей государственной награды и открыто выступила против войны.

Но ее документалка начинается не с февраля 2022-го, а гораздо раньше. На протяжении многих лет Жанна снимала домашний архив. Камера фиксировала семейные поездки по России, разговоры с дочерью Аличе, наполовину итальянкой, встречи с родственниками, маленькие бытовые сцены. Сначала это казалось обычной семейной хроникой. После февраля 2022-го записи сложились в фильм о распаде идентичности.

Главный конфликт ленты разгорается между матерью и дочерью. Аличе выросла во Франции и США. Россия для нее — страна матери, но не собственная. Она не хочет говорить по-русски, не понимает, зачем ехать в российскую провинцию, где все города похожи друг на друга как две капли воды, и спорит с матерью почти по каждому поводу. Самая болезненная сцена фильма происходит после посещения православной церкви, когда Аличе срывается и говорит матери: «У тебя промыты мозги!»

И позже добавляет: «Ты привыкла врать!»

Агалакова вспоминает, что этот момент был для нее одним из самых тяжелых.

«Я не говорю в фильме: “Я никогда не врала”. Я говорю совсем другое — “Я больше не вру”.

Это очень разные вещи», — объяснила она «Гласной».

Повествование шаг за шагом выходит далеко за пределы одной семьи. Где вообще лежит граница между журналистикой и пропагандой? Можно ли однажды не заметить точку, после которой журналист перестает быть журналистом?

Агалакова отвечает неожиданно спокойно: «Это происходит постепенно. Сначала это 40% правды и 60% пропаганды. Потом пропорция меняется. Потом остается только пропаганда. Для зрителя это почти незаметно. Для журналистов — не совсем. Они понимают, что где-то уже перегнули. Но продолжают».

Для примера она вспоминает 1996 год: «Лозунг “Голосуй, или проиграешь” сегодня редко называют пропагандой. А ведь это была она. Тогда казалось, что во благо. Но, может быть, именно тогда все и началось».

Разговор о Первом канале переходит в размышления о 30 годах российской журналистики вообще. После премьеры многие критики увидели в фильме попытку оправдаться. Агалакова отвечает на это без раздражения: «Я понимаю абсолютно всех, кто воспринимает фильм как оправдание. Возможно, отчасти это так. Но я снимала его не для того, чтобы оправдаться. Перед кем? Зачем? Я не член правительства. Не работаю в Кремле. Не Маргарита Симоньян и не Владимир Соловьев. Мне было важно расставить точки над i прежде всего для самой себя».

Работу над картиной Жанна называет терапией. Во время монтажа рядом с ее экраном постоянно висела записанная фраза Сергея Соловьева: «Делайте фильм для себя, иначе он оскоплен». «Я каждый день смотрела на эту цитату, — рассказывает Агалакова, — и повторяла себе: “Я делаю фильм для себя. Чтобы мне не было мучительно больно за прожитые годы”». 

Именно поэтому в фильме так много почти невыносимо интимных сцен. Слезы. Семейные ссоры. Крики. Попытка найти могилу матери, которую семья долгие годы предпочитала не вспоминать. 

«Мне кажется, мы настолько погрязли во лжи, что победить ее можно только исключительной откровенностью, — говорит Агалакова. — Я знала, что буду выглядеть в этом фильме некрасивой. Иногда глупой. Иногда плохой. Но это было неважно. Хотелось положить на другую чашу весов хоть немного честности». 

Читайте также «Война все равно доберется до каждого»

Две режиссерки из России получили награды Венецианского фестиваля. «Гласная» взяла у них интервью

«Внутренние эмигранты» 

Герои фильма Лены Карбе «Внутренние эмигранты» (Innere Emigranten) продолжают жить в России. Они не участвуют в протестах и не становятся публичными оппозиционерами. Они отвечают на звонки, поступающие на анонимную горячую линию психологической поддержки, куда после начала полномасштабной войны обращаются люди, не справляющиеся с тревогой, страхом, чувством вины, бессилием или эмоциональным оцепенением. 

Для Карбе эта история глубоко личная. Она родилась в Санкт-Петербурге, давно эмигрировала в Германию, но регулярно приезжала к семье на родину. После февраля 2022-го возвращение стало ошеломляющим опытом. «Мне стало невозможно воспринимать Россию как место, куда можно просто приехать в отпуск. Повсюду была военная пропаганда. Я выросла в Питере девяностых — в очень открытой, либеральной среде, — вспоминает Карбе. — И увидеть сегодняшнюю Россию стало для меня настоящим когнитивным шоком».

Ее фильм исследует нынешнюю российскую повседневность — жизнь в состоянии хронического напряжения, когда война проникает не только в новости, но и в отношения между людьми, в семейные разговоры, в профессиональную этику. В этой обыденности и заключается сила фильма:

Карбе показывает опыт миллионов людей, для которых главной задачей последних лет стало сохранение психики. 

Сама режиссерка признается, что пришла к этой теме почти случайно. В первые недели после начала войны она прочитала небольшую заметку в одном из независимых российских изданий о только что открывшейся горячей линии психологической помощи.

«Я связалась с руководительницей горячей линии, поговорила с психологами и стала искать людей, у которых внутренний конфликт проявлялся сильнее всего», — рассказывала Карбе на встрече со зрителями, где была и корреспондентка «Гласной». 

Читайте также Выжить в длящейся катастрофе

Журналистка Елена Костюченко — о способах сохранить себя, когда мир вокруг рушится

Телефонные гудки. Паузы. Попытки подобрать слова. Люди звонят потому, что больше не могут выдерживать собственные мысли. Что делать, когда ты не можешь изменить происходящее? Как жить, если будущее перестало быть предсказуемым? И можно ли сохранить внутреннюю свободу в условиях, когда внешняя стремительно сужается?

Психологи же должны сохранять нейтральность, не осуждать, хотя это бывает нечеловечески тяжело, особенно если собеседник оправдывает войну. Карбе признается, что именно этот конфликт интересовал ее больше всего:

«Я с самого начала хотела рассказать историю о невозможности оставаться нейтральным».

Режиссерка говорит, что работа над картиной заставила ее переосмыслить само понятие профессиональной дистанции: «Когда начинаешь глубже изучать психологию, понимаешь, что абсолютной нейтральности не существует. Терапевт тоже решает, может ли он работать с тем или иным человеком. Есть ситуации, когда этически оставаться нейтральным уже невозможно».

Из этического конфликта рождается политический. «Мне было важно показать, что политическая нейтральность может быть большой ложью, — сообщает Карбе. — В России очень часто говорят: “Я вне политики”. Но ведь нейтральность — это тоже решение. А значит, тоже позиция».

Выражение «внутренняя эмиграция» не ново для россиян, в СССР так описывали жизнь многих интеллектуалов, которые дистанцировались от официальной идеологии и избегали сотрудничества с системой, оставаясь при этом жить внутри страны.

Однако Карбе сознательно называет свою картину «Внутренние эмигранты» — ей важны люди: «Меня интересовал вопрос, возможна ли вообще внутренняя эмиграция в авторитарном государстве. Можно ли уйти в частную жизнь, не поддерживая тем самым существующую систему? Именно эту сомнительность мне хотелось заложить уже в названии».

Карбе умышленно не искала ярких оппозиционных фигур на роли протагонистов: «Мне не хотелось давать платформу людям, которые поддерживают войну. Но и фильм про известных оппозиционеров я тоже не создавала. Меня интересовали обычные люди, которые ежедневно сталкиваются с моральным выбором».

Снимать подобную картину в России означало постоянно балансировать между документалистикой и конспирацией. Карбе несколько раз тайно приезжала в страну во время войны: «Для меня было принципиально самой находиться рядом с героями. Я не хотела прятаться за материалом, который кто-то снимет вместо меня. Поэтому за неполные три года я приезжала в Россию четыре раза». 

При этом о съемках почти никто не должен был знать. Команда работала максимально закрыто, понимая, что любые утечки могут угрожать безопасности. Именно поэтому фильм лишен флера героизма: никто здесь не совершает подвигов, люди просто пытаются жить. 

«Когда меня посадят»

Если Жанна Агалакова рассказывает о разрыве с системой пропаганды, Лена Карбе исследует внутреннюю эмиграцию как способ выживания, то Анастасия Веденская в «Когда меня посадят» (When I Get Jailed) говорит о людях, которые не ищут безопасной дистанции с происходящим вокруг. Точка отсчета в этом фильме — смерть Алексея Навального 16 февраля 2024 года. Для миллионов россиян это стало не только политическим событием, но и очень личным переживанием из-за потери надежды на мирные перемены в России.

Уже в первые часы после появления новости о гибели Навального тысячи людей начали приносить цветы к стихийным мемориалам по всей стране. В Москве один из мемориалов возник возле «Стены скорби» — памятника жертвам сталинского террора, открытого Владимиром Путиным в 2017 году.

Именно здесь начинается фильм. Главная героиня — молодая девушка Алена в ярко-розовом пальто и со светлыми кудрями — приходит к «Стене скорби» возложить цветы, там ее и задерживают. Дальше начинаются допросы, административное дело, суд, страх уголовного срока. Название фильма постепенно перестает быть фигурой речи.

«Когда меня посадят» ― не вопрос и не предположение. Это реалистичный прогноз.

Веденская фиксирует не только историю Алены, но и то, как трансформировалась природа сопротивления в современной России. Если раньше люди выходили на улицу в надежде что-то изменить, то сейчас это становится способом сохранить самоуважение в условиях, когда повлиять на происходящее почти невозможно.

Режиссерка объясняет: «Этот фильм — очень личная история о хрупкости человеческого достоинства под давлением, когда страх и сопротивление сталкиваются друг с другом». Для Алены поход к «Стене скорби» с цветами для Навального — гораздо больше, чем просто траурный ритуал, «это акт неповиновения».

Вторая важная фигура фильма ― Артем. Во время задержания он пытается защитить Алену от полицейских дубинок. «Для Артема это тоже означало сохранить человеческое достоинство», — говорит Веденская.

Она сознательно избегает авторских оценок и практически не использует закадровый текст. Фильм построен как последовательное наблюдение за вторжением репрессивной системы в обычную жизнь. Камера оказывается рядом с героиней в самые уязвимые моменты: во время задержаний, в коридорах суда, дома, в разговорах с матерью. Многие сцены сняты скрытой камерой, и это рождает документальное ощущение постоянной угрозы и не воспринимается как художественный прием.

В маленькой квартире мать Алены умоляет дочь перестать сопротивляться. Эта линия — одна из самых горьких в фильме. Мать просто хочет, чтобы дочь осталась на свободе, ее страх за ребенка многим понятнее, чем любые политические декларации. Похожий конфликт после февраля 2022 года переживают тысячи российских семей: родители просят детей молчать ради безопасности, а дети отвечают им, что именно молчание стало причиной происходящего ужаса.

Фильм Веденской, судя по тому, как приняли его на фестивалях, разрушает одну из самых распространенных европейских иллюзий последних лет — представление о российском обществе как о монолитной массе людей, поддерживающих войну. 

«Причин, по которым мы выбрали именно эту историю, много, — заявили** представители студенческого жюри фестиваля One World 2026, отмечая призом “Когда меня посадят”. — Главная из них — многообразие точек зрения, которые она предлагает.

Не каждый гражданин России поддерживает войну. И не каждый россиянин рождается с пропагандой в крови

— иногда требуется время, чтобы понять: что-то идет не так. Это также история о том, как несправедливость, коррупция и преследование граждан проникли так глубоко, что даже чтить память достойного человека становится невозможным. В любом цивилизованном обществе это не должно быть нормой».

В этом все три работы сходятся. Они говорят о том, как человек пытается сохранить достоинство, когда привычный мир рушится, и о том, что личный выбор ― возложить цветы, ответить на телефонный звонок, признать собственные ошибки — может быть сопротивлением.

* Признаны Минюстом РФ «иностранными агентами».
** Принадлежат компании Meta, которая признана в России экстремистской организацией