Письма поддержки Как три россиянки сделали помощь политзаключенным своей рутиной и личным протестом

Количество преследуемых по политическим статьям в России перевалило* за 4,5 тысячи. Попасть в тюрьму можно даже за комментарии и репосты в соцсетях. У оказавшихся за решеткой часто крайне мало или совсем нет поддержки от тех, кто остался на воле. Многие ждут приговора и отбывают наказание без передач с лекарствами, книгами, продуктами. Даже письма и открытки приходят им редко. 

Три участницы «Чата про письма и книги политзаключенным» рассказали «Гласной», почему помогают чужим людям, пострадавшим от политических репрессий, и не хотят оставлять их один на один с системой. 

«Цифру в 14 лет было видно сквозь строки»

Анне 54 года, за плечами — опыт эмиграции и возвращения в Россию, 20 лет работы с аутичными людьми и воспитание сына. В свободное время она гуляет, смотрит кино, читает, ходит на суды и переписывается с политзаключенными. 

Еще со времен дела «Сети»** и антикоррупционных митингов 2017 года Анна знала о политических репрессиях в России и стремилась помогать тем, кто им подвергся.

«Тогда посадок было, конечно, меньше, — рассказывает она. — Чаще всего давали просто сутки. Но я хорошо помню, насколько быстро возникали группы поддержки. Они рождались буквально из воздуха. Сразу появлялись чатики по районам ОВД, люди самоорганизовывались, чтобы добывать информацию о передачках. Я в это тоже включалась».

В начале 2020-х Анна участвовала в митингах, носила передачки, ходила на суды. В тот момент она еще надеялась, что протест может на что-то повлиять. 

«Рост количества политзаключенных был частью общего ухудшения ситуации в стране, но само сопротивление казалось возможным, — вспоминает она. — Это давало надежду. Мы находились в состоянии борьбы — проигрышной, но все же борьбы. По моим ощущениям, точку невозврата страна перешла позже — после посадки Навального и войны, которая началась в 2022 году». 

В апреле 2022-го Анна эмигрировала, потому что ей стало ясно: никакие протесты ничего не поменяют. В эмигрантском сообществе она начала регулярно подписывать открытки на вечерах поддержки политзаключенных. Обратные адреса участники не указывали, так как отправить письмо из российских мест лишения свободы в другую страну практически невозможно.

Но через три с половиной года Анна вернулась: выбранная страна пришлась не по душе. В России она начала писать письма вместо открыток и делала это уже одна и из дома.

«Во-первых, — поясняет собеседница “Гласной”, — это стало потребностью. Во-вторых, мы как сообщество получали много откликов от самих политзаключенных и бывших заключенных. Все в один голос говорят, насколько важно получать эти весточки с воли — даже если письма от незнакомых людей, даже если в них немного слов. Главное — сам знак, что о тебе помнят. Так что, с одной стороны, у меня выработалась потребность это делать. С другой — я понимала, что больше ничего не могу. И есть в этом какое-то чувство… Ну не то чтобы обязательство, но в каком-то смысле ощущаю: я должна. Не знаю, правильно ли это, но такой элемент есть».

Сейчас Анна регулярно переписывается с пятью политзаключенными: кому-то отправляет последние новости, кому-то рассказывает о своей работе — зависит от запроса собеседников. Она следит за их делами через группы поддержки и родственников и вместе с ними переживает сложные моменты — например, вынесение приговора. 

Вот как она вспоминает письмо одного из своих адресатов после вынесения ему приговора: «Цифру в 14 лет было видно по интонации, сквозь строки. Я будто почувствовала физически, как она его ошарашила. И у меня все сжалось. Если честно, я не могла ответить на это письмо неделю точно. Несмотря на то что через Zonatelecom у нас довольно быстрая переписка. Я не знала, какие слова подобрать, когда человек уже услышал эту цифру приговора. Ну какие-то нашла. А он в ответ мне: “Слушай, да, конечно… Но знаешь, я смотрю на ребят, которые сидят рядом за такие же статьи, — у них вообще 16–20 лет и больше. Мне еще повезло”. Видимо, и у него прошел первый шок».

Сильные эмоции могут выбить почву из-под ног — иногда так и происходит. Но долгая переписка невозможна без эмоционального контакта. Истории людей в заключении — доказательство невероятной внутренней силы, и они поддерживают тех, кто находится на воле.

«Я нередко читаю о том, как люди в неволе испытывают трудности, — говорит Анна, — но все равно находят в себе силы на то, чтобы жить, читать книги, интересоваться тем, что происходит, просто над чем-то хихикать. При всей жути своей ситуации они продолжают оставаться живыми, хорошими людьми».

Анна называет свою деятельность актом взаимопомощи, у которого есть политическое измерение. Для нее это не волонтерство, а сопротивление: «Я чувствую потребность в каком-то действии против сложившейся и навязанной реальности внутри этой богом оставленной страны».

Чтобы это сопротивление было возможным, нужна не только личная инициатива, но и сообщество и работающая система. Анна активно обращается к сети поддержки политзаключенных и ее инфраструктуре: к телеграм-каналам «ОВД-Инфо»*, «Новые дела: неизвестные политзаключенные», к «Чату про письма и книги политзаключенным», где, по ее наблюдению, явно есть инициативная группа — в основном девушки и женщины, которые глубоко в теме. Активистки этих сообществ могут очень быстро ответить на любой вопрос по конкретным политзаключенным, «отлично ориентируются в разных СИЗО и колониях, знают местные условия и возможные сложности в коммуникации».

«Я всегда жду от них письма, мне важно их мнение»

Елизавете 22 года. Сейчас она работает и получает второе образование. Всю сознательную жизнь Елизавета помогает тем, кто в этом нуждается, будь то животные, беженки или тяжелобольные люди. После 24 февраля начала помогать и политзаключенным.

Сейчас она регулярно отправляет им посылки и ведет таблицу с именами людей, которым написала хотя бы раз. В ней уже более 160 человек. С 15–20 из них Елизавета переписывается регулярно, а с некоторыми даже созванивается и видится лично.

«В 22-м году как будто варианта больше не увлекаться политикой не осталось, — говорит Елизавета. — Я помню, как бесконечно скроллила новости и не понимала, куда себя деть и как помочь, что делать вообще».

Через полтора года после начала войны Елизавета нашла ответ на этот вопрос — и написала первое письмо. Адресаткой стала политзаключенная Наталья Филонова — землячка Елизаветы и соседка ее родственников.

«Я написала ей коротенькое письмо. Мне за него очень стыдно, потому что там не было ни слова поддержки, было больше про себя — что вот я такая, родилась в Бурятии, и все. Она мне ответила тогда на две страницы, и у нас с ней как-то закрутилась переписка».

В марте прошлого года Наталья вышла на свободу, но Елизавета продолжает отправлять ей открытки на все праздники — теперь уже не в колонию, а домой.

У Елизаветы всегда большой запас конвертов и марок. Адресаток и адресатов она находит с помощью тегов #новенький и #мало_писем в «Чате про письма и книги политзаключенным», то есть старается писать тем, у кого мало или совсем нет поддержки.

«С некоторыми мы переписываемся уже несколько лет — почти с самого начала их задержания. Я всегда жду их писем, и мне важно их мнение. Могу пожаловаться, поныть. А если человек старше или я чувствую, что мне интересен его опыт, могу спросить совета — как он смотрит на мои проблемы. Я вообще человек очень общительный и, если мне не хватает этого на воле, добираю письмами и звонками».

Помимо переписки с заключенными Елизавета оставляет послания и для цензоров.

Например, поздравляет с Новым годом: «Я думаю, что надо по-человечески относиться, тогда они, может быть, будут быстрее проверять наши письма и не зачеркивать много».

Однажды цензорка ответила Елизавете и тоже поздравила с Новым годом. Но иногда, рассказывает она, на бланках пишут и менее приятные вещи.

«Я писала письма в СИЗО-4 города Камышлов — там было два адресата. Сотрудники СИЗО написали, что доложат на меня в ФСБ за оправдание терроризма, потому что я общаюсь с “террористами”. Месяц или два они меня буквально терроризировали. Когда я отправляла письмо и прикладывала бланк ответа, они писали на этом же бланке: “Не пишите сюда”, “Мы все проверим”, “Чем вы занимаетесь”. В общем, пытались напугать. Думаю, это все оттого, что им не нравится поток писем, который сейчас идет политзаключенным, особенно известным. Они пытаются всячески от этого отделаться — у них просто прибавилось работы».

Такие истории не останавливают Елизавету, ведь в помощи заключенным нет ничего противозаконного. «Отправлять посылку человеку — это законно. В каждой второй, третьей семье есть родственник, знакомый, который сидел, сидит, и все пишут письма, все делают передачки», — говорит она. Поэтому вместо того, чтобы свернуть деятельность, Елизавета ее масштабирует.

Через полгода после первых писем она начала поддерживать заключенных не только словами, но и посылками. Иногда группы поддержки просят собрать передачу — она откликается. Иногда адресаты сами просят что-то прислать. А бывает, что ей пишут и вовсе незнакомые люди: Елизавета часто оставляет в письмах свой номер, и информация о том, что она готова помочь, расходится по местам лишения свободы. 

«Пока гуляю с собакой или ужинаю, могу заказать на Wildberries все необходимое. Перед сном могу упаковать посылку и оформить, а утром перед работой заехать на почту и отправить. С опытом уже не задумываешься. Я точно знаю, какие продукты и вещи лучше брать и в каких упаковках — те же духи, например. У меня даже не возникает вопроса, пропустят ли посылку. Я уверена, что пропустят, потому что упаковка заводская, стандартная».

С одним из политзаключенных, Андреем, Елизавета даже смогла увидеться лично. Правда, не на свободе, а через стекло на коротком свидании. До встречи они много общались, обменивались двумя-тремя письмами в неделю, потому что цензоры быстро их пропускали.

«В какой-то момент, — рассказывает Елизавета, — я собралась в его родной город и написала: “Буду там, посоветуй, куда сходить”. А он ответил: “Сходи к моей маме”. Мы с ней уже переписывались до этого. Я поехала, мы познакомились. И теперь езжу к ней постоянно — мы созваниваемся, общаемся, вместе бываем на свиданиях».

На первую встречу с Андреем Елизавета поехала в компании родственников других политзаключенных, которые сидели в той же колонии. Получилось совместное свидание: каждый общался со своим человеком, но в одном месте и в одно время.

«Когда я зашла и увидела его за стеклом, сначала потеряла речь. Первый раз видишь человека, с которым уже так долго общаешься. А потом мы просто болтали, три часа пролетели незаметно. Я даже не помню особо, о чем мы говорили, — обо всем. Он рассказывал, как устроен их быт в “крытой”, мы обсуждали планы на будущее, представляли, что будет после войны. И не было неловкости, хотя познакомились по переписке».

Если в жизни Елизаветы случаются личные проблемы, она перестает писать письма и отвечать на них, выделяя себе время для восстановления. Иногда не выходит предупредить заранее о том, что ей необходима небольшая пауза, и адресатки и адресаты пишут ей по нескольку писем, чтобы убедиться, что с ней все хорошо.

«И потом меня мучает совесть, что вот я уже четвертое письмо, условно, получаю от этого человека, который спрашивает: “Ну где ты?”, “Всё ли у тебя в порядке?” А я просто не могу собраться с мыслями, чтобы ответить», — говорит Елизавета. 

Когда у нее снова появляются силы, она отвечает всем и извиняется за то, что пропала. Никто не обижается, все относятся с пониманием.

Посылки, поездки на короткие свидания, звонки и письма с неволи — все это стало за два с половиной года частью обычной жизни Елизаветы, ежедневным протестом и способом сопротивления — возможно, последним из безопасных в России 2026 года. Она определяет себя как «неравнодушного человека»: ей важно и то, что происходит в России, и то, что происходит в судьбах отдельных людей. А помощь политзаключенным — ее способ выразить антивоенную позицию в действии.

«Один звонок, и это твой подопечный»

Помогать политзаключенным можно множеством разных способов: ходить на суды и писать письма — как Аня, отправлять посылки и общаться через звонки и свидания — как Елизавета. А еще можно создавать полезные сервисы и сообщества, чтобы у тех, кто только начинает помогать политзаключенным, была возможность легко узнать их адреса, спросить совета у более опытных людей. Всем этим занимается Лён.

Ей 40 лет, она работает аналитиком. C 2016 по 2020 год Лён была наблюдательницей на выборах, но сейчас в этой деятельности уже не находит никакой практической пользы: «Тогда я видела, что результаты переписывают. У меня были документы, можно было побегать с ними по судам, и это влияло на нашу жизнь. Теперь это все уже как бы проехали, потрачено».

Сейчас она модерирует «Чат про письма и книги политзаключенным» и занимается «СВОБОТ!» — этот телеграм-бот аккумулирует информацию из нескольких баз данных о местах заключения политпреследуемых и выдает адреса пользователям, которые ищут кандидата для переписки. А еще Лён отправляет в тюрьмы и колонии посылки, собирает передачки и заказывает продукты в специальных магазинах.

Она помогает политзаключенным со времен московских протестов 2019 года: «Тогда была такая повестка, что политзэки — это модно. И в общем-то, на этой волне и меня туда занесло. Еще был популярен сериал “Оранжевый — хит сезона”, там показывалось, что защищать политзэков — это правильно. И Oxxxymiron* был еще не токсичный, а приходивший на суды нехилый такой селеб. Face* носил передачку в СИЗО для Егора Лесных. То есть пытались каких-то известных деятелей культуры интегрировать в помощь политзэкам. Тогда в поддержку Павла Устинова записала обращение куча актеров. Сейчас, говорят, он на СВО ушел».

Лён сама участвовала в московских протестах 2019 года. Тогда большинству независимых кандидатов отказали в регистрации на выборы в Мосгордуму. Еще до протестов Лён лично была знакома с Константином Котовым, который позже стал одним из фигурантов «московского дела».

«Я знала, что это ровный чувак, возле которого безопасно стоять, если ты на митинг пришел, — вспоминает она. — А потом его за это стояние так нехило закатали сначала на четыре с половиной года. Потом чуть поменьше, но все равно это тогда казалось шокирующим».

После протестов 2019 года Лён активно включилась в поддержку политзаключенных, стала волонтерить в проекте «Арестанты 212» — координировать помощь Никите Чирцову. Из родственников у Никиты была только бабушка в Березниках, а в Москве помочь было некому. И Лён стала носить ему передачки «как своему ребенку».

Она все чаще стала включаться в помощь разным людям. Так, случайно увидела, что у группы поддержки Славы Малахова, создателя канала «Дореволюціонный Совѣтчикъ», в телеграме открытый чат, при этом его участники и участницы просили ни с кем не делиться ссылкой. Тогда Лён вступила в чат, просто чтобы сообщить, что он находится в открытом доступе: «Одной стороной мозга думала, что не надо в это лезть: это селеб, у него все будет само. А другой стороной мозга взяла и вступила в чат. Вот так мы все и познакомились».

В итоге Лён оказалась в группе поддержки Славы и отправляла ему передачки вместе с Константином Новиковым, известным как Граф Константин, — вторым участником «Дореволюціонного Совѣтчика».

Сейчас Лён помогает Улькяр Гашимовой и ее семье — включилась в эту историю она снова скорее случайно, по просьбе подруги и по стечению обстоятельств.

«Мне подруга Настя ее подкинула, — говорит Лён. — Нужно было позвонить маме, чтобы спросить, где Улькяр. А Настя зумерка, она не может общаться по телефону. Ну и все. Один звонок, и это твой подопечный».

Теперь Лён — связующее звено между Улькяр и ее семьей: «Все Гашимовы мне уже звонят и что-то сообщают. С электронными письмами никто из них не справляется». Также Лён заказывает еду в «Промсервис.рус», но получает ее адресатка далеко не всегда: «Улькяр сейчас в колонии, и я ей регулярно пытаюсь заказать магазин, чтобы он попал между ее ШИЗО. Часто дня через три приходит возврат, потому что адресат отсутствует. Или магазин пустой, там половину времени из всех овощей есть только сушеный чеснок».

С Улькяр Лён переписывается только формально: «Я пишу по хозяйству — “Заказала виноград, его опять вернули”». Да и в целом политзаключенным Лён пишет редко: «Я начинаю подбирать слова и чувствую, что не умею. А есть люди, которые могут прямо на белом листе написать поддерживающее письмо».

Как раз для таких людей и существует «Чат про письма и книги политзаключенным». Сначала там координировали помощь фигурантам «московского дела», но он быстро стал точкой сбора для многих активистов. Последние пару лет Лён модерирует этот чат: «Систематически я только читаю и чищу спам. Удалять сообщения “куплю водительские права” — несложная работа».

За шесть с лишним лет существования чат стал открытой базой данных. Большая часть информации основана на личном опыте взаимодействия неравнодушных людей с тем или иным местом лишения свободы. Этой базой пользуется и Лён: «Я часто что-то гуглю по чату и нахожу там свои же ответы, которые вообще уже не помню. Поэтому, мне кажется, зачистить его, сделать абсолютно не содержащим чувствительной информации уже нельзя. Это такая большая каша о том, о чем пока можно разговаривать».

Лён считает, что «Чат про письма и книги политзаключенным» не место для дискуссий и философских размышлений. По ее мнению, сообщество почти в 2000 человек существует «не для секретиков», а для публичных объявлений всем вовлеченным в помощь политзаключенным.

Для нее чат стал не только местом, где она научилась помогать другим. Он повлиял и на способ ее общения: «Например, я поняла что фразу “Тупая корова, что ж ты наделала” можно заменить на “Я понимаю, вы хотели добра, но есть лимиты”. Или вместо “Что за хрень вы придумали” говорить “Интересный способ, но есть решение лучше”».

Еще в 2020 году Лён сделала и до сих пор поддерживает «СВОБОТ!». С помощью «СВОБОТ!» включаться в написание писем проще: не нужно перечитывать все списки, чтобы выбрать политзаключенного из множества, достаточно нажать кнопку рандомайзера — «и вроде мир становится добрее на мизерную коммуникацию». 

Если информация в базах не совпадает или требует обновления, Лён корректирует все вручную. А еще она ежемесячно печатает наклейки адресов именинников и приносит их на вечера писем, где пишут поздравления. Так меньше времени тратится на подписывание конвертов.

Сложно представить, как бы сейчас выглядела инфраструктура поддержки без Лён. Как сложно представить ее и без Анны, Елизаветы и тысяч других, кто вместе и по отдельности вносит свой вклад в поддержку политзаключенных. У этой сети есть свои особенности. Например, Лён считает, что помогают политзаключенным в основном женщины: «Несколько лет назад Ваня Асташин искал человека мужского пола, который не сидел, но пишет политзэкам. И ему прям пришлось заморочиться, потому что были либо уже отбывшие, либо женщины. Способность человека взять и сказать добрые слова все-таки больше свойственна девушке. Мне кажется, мужчине вообще это тяжело».

Елизавета считает немного иначе. «Я думаю, девушки чуть более открыты в этом вопросе и чаще пишут в чат. Но я знаю, что мужчин тоже много, просто они пишут реже», — говорит она.

Несмотря на то что Анна, Елизавета и Лён помогают по-разному, есть как минимум один момент, в котором все трое сходятся. Это уверенность в том, что помощь пострадавшим от несправедливости и политических репрессий — естественная и нормальная реакция на происходящее. Возможно, именно поэтому они не считают свой активизм чем-то особенным. 

Странной всем троим кажется обратная ситуация: как можно не реагировать на несправедливое отношение к другим и оставлять их один на один с системой? И пока есть те, кто задается такими вопросами, считают героини «Гласной», сохранятся и сети солидарности, и пространство для сопротивления.

* Признаны минюстом РФ «иноагентами».
** Признана «террористической организацией», запрещена в РФ.