«В городе жизнь не сахар, но в деревнях еще сложнее» Почему вам стоит прочитать рассказ «Мать шлюхи», написанный авторкой «Гласной»

В немецком издательстве ISIA Media Verlag вышла первая книга журналистки из Сибири Светланы Бронниковой «На Шубкинском болоте снова буря». Главные героини ее художественной прозы — деревенские жительницы разных поколений, попавшие в знакомые многим россиянкам обстоятельства: у одной сына посадили в колонию, вторая забеременела, не успев окончить школу, третья впервые пошла на стрелку. С разрешения авторки «Гласная» публикует рассказ «Мать шлюхи» из этого сборника, а сама Светлана объясняет, зачем придумала целое село.

«Захотелось закинуть свою крупицу в этот большой котел»

Светлана Бронникова родилась и выросла в сибирской деревне, которая и стала прообразом села Шубкино — места действия ее рассказов. Она окончила факультет журналистики Новосибирского педагогического университета, писала для «Гласной» и других медиа.

«Эти рассказы — моя первая попытка создать художественные тексты, и мне было легче начать на материале, который я хорошо знаю, а это деревня и женский опыт. Кроме того, в моем информационном пузыре в последнее время очень много прозы, которая написана женщинами о женщинах. И мне тоже захотелось закинуть свою крупицу в этот большой котел. В процессе работы я подумала, что было бы интересно через маленькие истории героинь рассказать большую историю одного места и показать, как в разное время там менялась и меняется жизнь женщины и меняется ли вообще. Я понимаю, что в городе тоже жизнь не сахар, но, по моим ощущениям и наблюдениям, в деревнях женщинам живется еще сложнее. 

У некоторых моих героинь есть прототипы, но чаще всего это не одна конкретная, а очень много разных женщин. В общем, все героини придуманы, но некоторая документальность в сборнике все равно присутствует. Например, перед каждым рассказом опубликованы небольшие информационные вставки, и почти все они — о том, что действительно происходило в моей деревне: силообразующим местом у нас была птицефабрика, в столовке действительно вместо кружек были баночки, праздник День петуха тоже был, были стрелки.

Мама с детства говорила мне, что нужно опасаться вечеринок, где много алкоголя, потому что там девушку могут изнасиловать. Я как-то ответила ей, что, когда пьешь со своими знакомыми, в которых уверена, такого не может случиться. И мама рассказала мне, что у одной женщины изнасиловали дочку, когда она очень сильно напилась, и трусы этой девушки положили ей в карман куртки. 

Я с детства жила с этим знанием, что где-то рядом со мной произошла такая история. Поэтому рассказы, конечно, выдуманы, но в них — моя рефлексия по поводу то и дело повторяющихся в СМИ новостей, в том числе об изнасилованиях, как в рассказе “Мать шлюхи”».

---

Мать шлюхи

В середине семидесятых в Шубкине построили Дом культуры. Первое время туда невозможно было протолкнуться, даже кино некоторым приходилось смотреть, сидя на полу, — не хватало мест. Потом ажиотаж спал. В девяностые клуб перестал быть центром притяжения. Самое интересное стало происходить в пристройке за этим клубом. Молодые люди там не только пили алкоголь, но и пробовали наркотики. Слово «наркоман» никто не использовал, наркозависимых называли исключительно «ботаниками». Почему так? Никто не знает.

1.

Кирпичный дом окружал деревянный метровый забор, несколько лет назад выкрашенный синей краской. Но от яркого, испепеляющего летнего солнца забор за два года выгорел и стал уже голубого цвета. На воротах этого забора виднелась свежая надпись, сделанная черными корявыми буквами: «Мать шлюхи».  

Мать шлюхи — это учительница русского языка и литературы шубкинской школы Тамара Максимовна. Выйдя из дома июльским утром отводить корову Ночку в стадо, Тамара Максимовна даже не сразу обратила внимание на появившуюся на заборе надпись. А когда заметила ­какие-то буквы, подошла поближе, прочла, тут же посмотрела по сторонам. Соседи — Нина Владимировна из дома напротив и Валерий Петрович, живший с левой стороны, — увидев, что Тамара Максимовна озирается на них, сразу же ускорили шаг, подгоняя своих коров прутиком и нашептывая им всякие назидательные словечки. Нина Владимировна говорила своей Марте: «Давай-давай, кормилица, иди травку кушать», а Валерий Петрович, конечно, со своей Звездочкой не церемонился и бубнил ей: «Ну, пошла, зда такая!» Называть Звездочку «пиздой» у Валерия Петровича, несмотря на то, что он никогда не церемонился ни с людьми, ни с животными, все-таки совести не хватало. Понимал прекрасно, что без Звездочки не будет в семье ни молока, ни творога, ни сметаны, ни сыра, то есть ничего тогда в семье у них не будет, потому что Валерий Петрович уже полгода не получал зарплату, как и его жена Наталья Ивановна. Звездочка, думал об этом Валерий Петрович, была единственным живым существом в их семье, кто имел настоящую ценность, без которого все бы сдохли. Валерию Петровичу от этого было, прямо говоря, тошно.

Заметив, что соседи уже тоже видели надпись, Тамара Максимовна втянула шею в плечи, сгорбилась, сердце у нее забилось так сильно, что пульсация отдавала в голову. Тамара Максимовна вспотела, почувствовала, как одежда прилипла к телу. А потом Тамара Максимовна выпрямилась и сказала себе, что стыдиться ей абсолютно нечего, все она правильно сделала и, отвернувшись от забора, погнала Ночку в стадо.

Вернувшись в дом, Тамара Максимовна приготовила борщ и позвала «шлюху», то есть дочь Леру, завтракать. В Шубкине мало кто завтракал бутербродами или кашей, предпочитали жареную картошку, борщ, плов или гречку по-купечески. Для того, чтобы день был продуктивный, нужно начать его с нормальной еды, а иначе не хватит сил прожить его.

Лера села на табуретку и зачерпнула ложкой из тарелки малиново-­красную жидкость. Хлебали суп молча. Лера, казалось, ни о чем не думала, а Тамара Максимовна думала лишь о том, что произойдет с дочерью, когда она увидит надпись на заборе. Тогда Тамара Максимовна стала перебирать в голове шубкинцев, у которых тоже заборы выкрашены в синий цвет. До Каргата она не успеет доехать, чтобы купить краску и замазать надпись сегодня же, но, может, получится одолжить ее у кого-нибудь из местных.

— А зачем ты фасоль всегда кладешь в борщ? — в Лериной тарелке не осталось жидкости, но была только смесь из капусты, свеклы, моркови и фасоли. Некоторые фасолины во время варения выпрыгнули из своей оболочки и лежали в тарелке голыми, рядом со своей фасолевой кожей.

— Так моя мама делала, — отчеканила Тамара Максимовна.

— Мам, не клади больше… — Лера хотела сказать­ что-то еще, но замолчала.

Тамара Максимовна пододвинула свою табуретку к дочери и обняла ее.

— Не буду, — прошептала она Лере. 

— Мам, я как кожура, — Лера уткнулась в грудь Тамары Максимовны и заплакала, — от этой фасоли… Как кожура… понимаешь?

— Ну какая кожура! Ты такая красивая у меня, такая умная девочка, — Тамара Максимовна сильнее прижала дочь к себе и начала ее укачивать, будто она вовсе не семнадцатилетняя девушка, в этом году закончившая школу, а розовый младенчик с синими пятками, сморщенный, припухший от крика, пахнущий кислинкой.

— Мам, все из меня вынули… — Лера задыхалась от слез и соплей. — Осталась только кожура… мам… ничего во мне нет… только эта кожура…

Дождавшись, когда плач дочери закончится, Тамара Максимовна отвела Леру в к раковине, та умылась. После дошла с дочерью до спальни, уложила ее в кровать, поцеловала сначала в нос, а после — в лоб.

— Ты отдыхай, Лер, не ходи никуда, — с надеждой на то, что Лера и правда никуда не пойдет, сказала Тамара Максимовна.

Лера кивнула и закрыла глаза.

Тамара Максимовна, покинув комнату дочери, с облегчением выдохнула. Она ждала Лериных слез три месяца, ждала, когда с Леры спадет оцепенение и начнется пусть маленькая и худенькая, но буря. А еще Тамара Максимовна была рада, что Лера не выйдет сегодня за ограду дома и не увидит, что Тамару Максимовну нарекли «матерью шлюхи». 

2.

Три месяца назад Тамара Максимовна только и делала, что уговаривала Леру сходить погулять, потому что одной подготовкой к экзаменам жить нельзя. И Лера сдалась — пошла в одну из апрельских пятниц в клуб на дискотеку: у одноклассницы Маринки как раз был день рождения, который нужно было отметить.

Лера надела самые лучшие шмотки — синие джинсы и белый топик, с которого, обнявшись, смотрели Леонардо Ди Каприо и Кейт Уинслет. Тамара Максимовна, увидев, как легко одета Лера, сунула ей в сумку вязаную кофту.

— Я ее все равно не надену!

— Лерка, не дури мне! Пусть будет на всякий!

Когда Лера ушла из дома, Тамара Максимовна подумала, как же хорошо, что у Леры длинная куртка — даже в таком легком топике под ней она вряд ли простынет.

Лера не пришла домой в одиннадцать вечера, но Тамара Максимовна не придала этому значения. Ну, опаздывает ребенок, на день рождении все же. Уже в двенадцать часов Тамара Максимовна запереживала. Открыла телефонный справочник, чтобы посмотреть номер телефона клуба, узнать, все ли в порядке с Лерой, попросить­ кого-нибудь из сотрудников позвать ее к телефону. У матери Маринки стационарного телефона не было.

В клубе трубку никто не взял, тогда Тамара Максимовна подумала, как же жаль, что у них в деревне нет сотовых телефонов. Младший брат, который жил в Новосибирске, рассказывал ей, что месяц назад купил себе телефон с антенной и теперь он всегда на связи, только звонить ему некому, потому что у других людей такого телефона нет. Купила коза баян, подумала тогда о брате Тамара Максимовна, а теперь вот думала, был бы у нее и у Леры такой телефон, можно было бы сразу позвонить и все узнать.

К половине первого ночи Тамара Максимовна открыла шифоньер и достала брюки и кофту, чтобы дойти до клуба. Предчувствие внутри было уже ­какое-то дурное. Вдруг там поножовщина началась? Или ­какие-­ нибудь террористы приехали? Конечно, какие террористы приедут в Шубкино — тут и ­убивать-то некого, пятьсот человек от силы живет. Но а вдруг, кто знает, что у этих басурман в голове, по телевизору показывали, что они и больницу могли захватить и дома — обычные жилые дома — могли взорвать.

Переодевшись, Тамара Максимовна вышла в коридор и услышала, как на веранде хлопнула дверь. Выбежав на веранду, Тамара Максимовна увидела Леру. От нее разило перегаром, белые волосы были растрепанные, губная розовая помада размазана по лицу. Тамара Максимовна заметила, что куртка у Леры расстегнута, из под нее на Тамару Максимовну смотрел юный красавчик из фильма «Титаник», но сумки у Леры в руках не было.

— Валерия, — строго отчеканила Тамара Максимовна, — где вязаная кофта?

Лера прислонилась к стенке.

Тогда Тамара Максимовна схватила Леру за куртку и завела в дом. Дочь осела на пол. Тамара Максимовна стала снимать с Леры куртку и замерла: джинсы на Лере были, во‑первых, грязные, как будто она валялась даже не в луже, а в канаве, а во‑вторых, на них не было пуговицы.

— Лера… что случилось?

Лера закрыла глаза и легла на пол. Тогда Тамара Максимовна принялась стягивать с дочери грязные джинсы.

Лерины ноги, такие холодные, будто сделанные изо льда, тоже были в грязи, а еще в царапинах и ссадинах, как будто ее ­кто-то без штанов таскал по канаве. Тамара Максимовна убежала на кухню, налила воды в чайник и поставила его на газовую конфорку. В пластмассовый таз налила холодной воды, когда чайник вскипит, она отмоет Лере ноги, а потом уведет спать — нельзя же идти в кровать с такими грязными ногами. А уж наутро задаст ей жару — как можно так пить, чтобы потом не мочь ни слов сказать, ни штаны снять.

Чайник засвистел, Тамара Максимовна намешала воду подходящей температуры, поставила таз возле дочери, из туалета вынесла брусок мыла и полотенце. Сев на пол возле Леры, Тамара Максимовна застыла. Лера была без трусов, лобок, бедра, ляжки — все было в крови и, кажется, в засохшей сперме.

— Лера… дочка… — прошептала Тамара Максимовна.

На следующий день после случившегося Тамара Максимовна подняла с пола Лерину куртку и залезла в карманы. В одном из этих карманов — правом — лежали Лерины трусы.

3.

Давным-­давно, когда Тамара Максимовна еще не была матерью шлюхи, когда она не была еще даже Тамарой Максимовной, а была исключительно Томкой или Томиком, Тамара Максимовна любила с дедушкой ездить в рям за брусникой. Приехав домой, они с дедушкой доставали из шкафа фарфоровые пиалы и насыпали в них ягоду и сахар, а потом сидели на крыльце и ели ее — Тамара Максимовна чайной ложкой, а дедушка столовой.

Когда Тамаре Максимовне было десять лет, дедушка в рям ехать отказался. Сказал одно слово: «Буря».

— На болоте? — спросила Тамара Максимовна. Дедушка часто говорил ей, что самое опасное в ряме, то есть на болоте, попасть в бурю, тогда трясина засосет так быстро, что глазом моргнуть не успеешь.

— И на болоте, и в душе, Томик, — выпустив колечко дыма, ответил дедушка.

Только став старше, Тамара Максимовна узнала, что у дедушки в тот год, когда они не поехали в рям, погиб лучший друг. Он работал егерем в Алтайском крае, ловил браконьеров, вот ­они-то, браконьеры, дедушкиного друга и подстрелили насмерть. Дедушке тогда было не до ряма и не до Тамары Максимовны, ему было дело только до самогонки.

Дедушка пил вечерами и все рассказывал Тамаре Максимовне о том, какая дикая буря у него внутри, что хочется взять винтовку и всех охотников пострелять, да толку что, Федьку все равно не вернешь.

Тамаре Максимовне, даже когда она уже стала Тамарой Максимовной, было непонятно, как именно должна проявляться буря внутри у человека. Каждый раз, когда с ней происходили сложные жизненные ситуации, Тамара Максимовна рассуждала, буря внутри у нее или нет. А вот теперь, осознав, что случилось с Лерой, она даже думать не могла о буре — она это или нет. Но это была самая что ни на есть буря, которая одновременно холодила и жгла изнутри Тамару Максимовну из-за невозможности ничего ни изменить, ни отомстить.

Сначала Тамара Максимовна не могла поверить в то, что ее дочь, ее такую красивую и умную Леру, могли изнасиловать, ведь она воспитывала ее по правилам, учила не давать парням лишних поводов. А потом Тамара Максимовна поняла, что никакой повод для такого ужаса, что устроили эти уроды, вовсе и не нужен.

Их двое, она одна. Ее красивая, умная Лера. С ее красивой, умной Леры прямо на дороге, на улице, силой сняли штаны, а она сопротивлялась, брыкалась ногами. Один держал, а второй… А потом второй держал, а первый…

Лера после случившегося изнасилования ничего не могла говорить, неделю ходила молчаливая, смотрела в одну точку. Тамаре Максимовне самой все пришлось выяснять у Маринки, которую от изнасилования спасла больная печень. Маринка напилась так, что только и блевала, потому Петлюхин и Мальцев оставили ее на обочине дороги, потому что не захотели быть обблеванными. Маринка, вспоминая это все, плакалась Тамаре Максимовне, говорила, что звала на помощь, но за клубом громко играла музыка, а жилых домов рядом не было. Никто не слышал ее. Да и встать и побежать она не могла — была не в состоянии. Маринка только запомнила, как после всего случившегося они вдвоем натягивали на Леру джинсы, а потом один из них — Петлюхин — засмеялся, что они забыли на нее надеть трусы. Тогда Мальцев взял Лерины трусы и положил их ей в карман куртки со словами: «Маша-растеряша, епта».

Узнав об этом, Тамара Максимовна спросила у Маринки, будет ли та свидетельницей в суде, а Маринка ответила, что да, будет. После подачи заявления в суд к Тамаре Максимовне подходили преимущественно женщины и говорили, мол, зачем судиться, парням жизнь портить, молодые все, гормоны.

Услышав такое впервые, Тамара Максимовна, что называется, ушам своим не поверила, вылупила глаза, что называется, по пять копеек, и лишь ответила, что у нее другое мнение. Но слушая такие речи во второй, третий и дальнейшие разы, Тамара Максимовна переходила на крик, пытаясь донести, что завтра эти уроды изнасилуют и ваших дочерей, сломают им жизни, а сами будут спокойно жить! Некоторые отвечали Тамаре Максимовне, что с их дочерями такого никогда не случится, потому что они у них культурные и не развратные, а таких изнасиловать не могут.

Кажется, именно в этот момент Тамара Максимовна поняла, что если бы у нее была сейчас винтовка в руках, она бы перестреляла всех, кто так говорит. Но толку-то? Лерину жизнь это не перепишет.

4.

Петлюхин и Мальцев были мальчиками, как говорили в Шубкине, из неблагополучных. Родители пьянствовали, и если у Мальцева они хотя бы умерли, и мальчика на воспитание взяла бабушка, которая готовила ему еду и пыталась хоть ­что-то с ним, с внуком, сделать, то у Петлюхина была совсем другая история.

У матери его всегда были деньги и время на то, чтобы выпить, а на сына — никогда. Тамара Максимовна, зная об этом, потому что была классной руководительницей класса, в котором учился Петлюхин, часто отправляла Леру к нему домой, чтобы та отнесла остатки недоеденного Тамарой Максимовной и Лерой ужина — жареной картошки, котлет и многого другого.

Год назад Лера отказалась носить Петлюхину еду, сказала, что с таким уродом ей общаться противно. Тамара Максимовна, как бы ни отчитывала дочь, не смогла ее переубедить, поэтому стала сама относить Петлюхину ужин. Однажды она пришла к нему, а Петлюхин с опухшей челюстью. Сказал, что мамка ушла к Спиридонову, потому что тут невозможно потрахаться нормально — квартира-то однокомнатная, а Петлюхин уходить из дома отказался. На улице дождь был. Тогда Спиридонов вмазал ему по лицу и позвал мамку к себе домой. Так они и ушли, а Петлюхин остался дома и был рад этому, ведь он не промок под дождем.

Тамара Максимовна в тот день много думала о Петлюхине — кем он вырастет, что из него, растущего в такой атмосфере, станется. Вот теперь уже Тамара Максимовна видела, что с него выросло и что с него сталось. Да и мамаша этого Петлюхина показала себя во всей красе. После того, как Леру изнасиловали, несколько раз кричала, что она, Тамара Максимовна, вырастила шлюху и блядину, а теперь ее сын за это должен в тюрьме сидеть.

5.

Синяя краска нашлась у кассирши из местного магазина Ларисы Кожуховой. С Тамарой Максимовной Лариса поделилась целой новой банкой. Передачу банки Лариса сопроводила неловкими фразами о том, что она очень сожалеет о случившемся и о том, что произошло с Лерой, и о том, что люди отреагировали вот так. А потом, помедлив, Лариса добавила, что Тамара Максимовна сильная женщина, потому что не побоялась написать заявление, ведь таким и за такое место в тюрьме.

Тамара Максимовна обняла Ларису и прошептала ей: «Спасибо, Ларочка».

6.

На следующее утро, когда шубкинцы вышли из своих домов сгонять коров в стадо, они прочитали на заборе, окружавшем дом, в котором жила мать Петлюхина, надпись из синих букв: «Мать насильника». Через две недели после этого в Шубкине был праздник села, на котором Тамара Максимовна, вырвав микрофон у ведущей праздничного мероприятия, прокричала, что если хоть ­кто-то посмотрит косо на нее саму или ее дочь, хоть слово плохое скажет за ее спиной или спиной ее дочери, она растерзает любого

— и стара, и млада, сядет в соседнюю камеру с Петлюхиным и Мальцевым, но ни себя, ни свою дочь в обиду не отдаст, потому что Лера ее — никакая не шлюха, а шлюхи все, кто в таких ужасных поступках винят девочку, которой скрутили руки и против воли овладели ей.

Так Тамара Максимовна узнала, что ее дедушка был на самом деле прав, когда говорил, что буря бывает не только на болоте, но и внутри человека. Но Тамара Максимовна отличалась от своего дедушки. Она не считала, что буря должна убивать человека изнутри, она считала, что буря должна выходить наружу.