«Мое детство — лето без края» Повесть о девичьем взрослении на постсоветской окраине. Эксклюзивно в «Гласной»

Героиня текстов Ани Федоровой — девочка-подросток, которой нравится смотреть телевизор и не нравится учиться в школе, — живет в приволжском городе при мясокомбинате. У нее обычная семья: папа, который служит в милиции, любит зло шутить над дочерью и фотографировать; мама, которая работает медсестрой и сторожем; любимая бабушка — глава семьи; прабабушка, с которой бабушка не в ладах; младший брат. На дворе конец девяностых. 

С разрешения издательства «Новое литературное обозрение» «Гласная» эксклюзивно публикует отрывок из книги «35 июля. Но это не точно».

Когда тебе двенадцать

Когда тебе двенадцать, все предельно понятно: есть суп на обед — хорошо, не есть суп на обед — плохо. Щавелевый суп или кислые щи — это еще терпимо, но если борщ, в котором плавают кусочки вареной помидоры, — это абсолютное, непереносимое зло. Взрослые, конечно, думают по-другому. Поэтому в обед я плачу над борщом, потому что, пока я не съем все до последней ложечки, бабушка из-за стола не выпускает. Для моего же блага.

В будни бабушка приходит на обеденный перерыв. Она никогда не остается есть борщ на работе, кто-то же должен за мной следить. За час бабушка успевает дойти до базара, купить свежие овощи, прийти домой, надеть свой тигровый халат, разогреть борщ, поесть сама, накормить деда и проследить за тем, чтобы борщ съела я. Иногда она успевает немного поспать под «Добрый день» на ОРТ, а потом снова переодеться в костюм начальницы и вернуться на завод.

Когда тебе двенадцать, расстояние меньше километра кажется непреодолимой дистанцией.

Когда вырастаешь, восемьсот километров до дома — всего лишь полтора часа на самолете. Однажды я приеду домой на новогодние каникулы, и наша квартира покажется мне крошечной. Как будто съела половинку пирожка и увеличилась в десятки тысяч раз.

Когда тебе двенадцать, мир делится только на две половины — хорошую и плохую, любое расстояние — огромное, а тот, кто тебе не друг — твой враг.

Наш двор из пяти домов в четыре подъезда — планета, все, что за его пределами — вселенная. Дорога на остановку делит двор на две части. И если в открытый космос бабушка меня ни за что не отпустит, то на вторую половину двора я могу ходить при одном условии: если бабуля крикнет из окна Аня и я прибегу показаться.

На вторую половину двора я хочу всегда, потому что там, в отличие от нашей половины, есть качели. И на нашей планете идет за них война. Своему войску мы придумали название — Умнятики. Наши противники — самые жалкие существа на нашей планете, они для нас примерно как Бомж Толян. Мы называем их Лохматиками, потому что они — лохи. Наше оружие — прутики ивы. Новая неделя — новая битва.

Мы редко выигрываем, поэтому на качелях я почти не катаюсь.

И так каждое лето до наступления осени, которая остужает вражеский пыл буквально, — на железных качелях становится холодно сидеть. Новый учебный год — перемирие.

Вернувшись из «лагеря», мы выходим во двор. Там Ира — без новых вещей с Крытого рынка и без хотдогов с пиццей, без большого розового тамагочи на шее. Я спрашиваю, когда приедет ее отец и может ли она привезти нам пиццу. Ира только отмахивается и смеется над Маринкой, называя ее Лимфой. А потом говорит, что сегодня будет сражение, нужно приготовить оружие, нарвать прутиков ивы. Мы начинаем собираться на войну.

Потерять дом — такое же непонятное, а может, и абсурдное словосочетание, как и слово «война», как и контртеррористическая операция или кампания.

Потерять можно пять рублей. Теряют то, что выпало из кармана и ты не знаешь, где же оно теперь лежит.

Потерять дом — совершенно невозможно.

В обеденный перерыв и вечером бабушка с дедом обсуждают очередь к ее кабинету. Люди просят, чтобы бабушка устроила их на завод хоть кем-нибудь.

Эти люди, сидящие на откидных дерматиновых стульях в очереди, знают, где их дома или то, что от них осталось. Они ничего не теряли; бабушка говорит: все, что у них было, у них отняла война. И теперь они не просто люди, все они одно слово — беженцы.

Я знаю, что бабушка старается помочь всем — так было всегда, на поселке каждый это знает. Беженцев очень много, всем работы точно не хватит, одна бабушка им не поможет. Но есть женщина, которая чаще других пробивается в бабушкин кабинет. У нее копна медных волос, переливающихся на солнце, ее зовут Тамара, и у нее двое детей — сын и дочь. Больше всего она боится, что ее сокровище, ее мальчик окажется на войне.

Бабушка тоже боится, что ее сын, ее мальчик, ее сокровище — мой папа — окажется на войне. Сначала она боялась, что он окажется в Афганистане, поэтому поехала за ним на Алтай — забирать из военной части, где он после срочной службы решил остаться и подышать свободой. Бабушка забрала его домой и устроила на работу в милицию — своих не сдают. Теперь она не может забрать его из милиции, она может только надеяться, что его отдел не отправят в командировку в Чечню, а еще перед сном шептать: «Господи, помилуй наши души грешные, не дай забрать Сережу».

Я слышу ее молитву в темноте, потому что мы спим на одном диване. Она никогда не начинает просить Бога, пока я не засну. А я притворяюсь спящей и жду, пока заснет она — в темноте слушаю сначала ее молитву, потом ее дыхание. Я не боюсь войны, потому что не знаю, что это такое. Я боюсь только смерти: бабушкиной или своей. Хотя война, наверное, это и есть смерть.

Наказание

За преступлением всегда следует наказание. Наказание может случиться не сразу, но когда-нибудь уж точно. Я, например, верю, что за все мои грехи меня рано или поздно ждет расплата. Конечно же, грешить от этого я не перестаю, просто каждый раз во время своего очередного вранья бабушке или маме я думаю: ну все, в аду для меня греют местечко.

Последнее время я часто думаю про ад, мне кажется, он похож на подвал нашего дома. Там одиноко и нечем дышать от тепла и влаги. Никто не хочет оказаться в аду, точно так же никто не хочет оказаться в подвале. С другой стороны, подвал, как и ад, — вещи неотвратимые. Мертвые грешники попадают в ад, живые могут легко очутиться в подвале. Никто бы не желал рая, если бы не было ада, никто бы не желал дома, не существуй бездомье.

Мой прижизненный ад складывается из:

1. Нестандартных задач по математике, над которыми я плачу от бессилия, а дедушка, когда пытается мне их объяснить, краснеет и орет: «Как ты не понимаешь! Включи мозги!»

2. Вареной помидоры в борще, которая плавает красной медузой, толкаясь о стенки тарелки

3. Профилактики по телевизору

4. Походов в школьный туалет-ручеек

5. Тертых яблок, которые любит есть баба Нюра

6. Разговоров с мамой про переходный возраст:

У Светкиной дочки месячные уже начались, а ей тоже двенадцать!

7. И, самое главное, необходимости ходить на Зеленый ко второй бабушке.

Бабушка мне ничего плохого не сделала, как и я ей.

Я знаю, что она меня любит, как может, а я ее люблю, как могу. Наверное, если бы они с дедушкой жили не так далеко от дома, я бы визиты к ним не воспринимала как расплату за грехи и любви во мне было бы больше. Может быть, не читай они мне нотаций о том, что жить с бабушкой недопустимо и я должна вернуться к маме, я бы с большей радостью к ним бегала. Все-таки сложно добровольно ходить туда, где тебя постоянно попрекают колбасой. Честное слово, вторая бабушка так и говорит:

«Ты у свекров живешь, потому что они тебе копченую колбасу покупают!»

Я, конечно, колбасу люблю, но слова эти — ложь.

Просто, когда я удаляюсь от своей бабушки, я чувствую, что дедова рыбацкая леска, соединяющая мое сердце с бабушкиным, натягивается сильно-сильно, вот-вот лопнет. Натяжение не зависит от расстояния, я могу уйти к маме, а чувствовать, как будто удалилась от дома на сто тысяч километров, хотя она живет в семи минутах ходьбы. А могу поехать с классом в саратовский ТЮЗ на «Маленькую Бабу-ягу», а лесочка размотается как будто из бесконечной катушки.

Вот такая у меня физика.

Ночевка на Зеленом — что-то вроде доказательства, что хорошая внучка любит вторую бабушку. Но ведь, чтобы вторая бабушка знала, что я ее люблю, не обязательно оставаться. На самом деле я думаю, что никто из взрослых просто не хочет забирать меня с Зеленого, им всем лень тащиться в такую даль.

Когда у меня есть силы спорить и сопротивляться походу на Зеленый, я говорю маме, которая приходит к бабушке, чтобы отвести меня ко второй бабушке: «А давай, если ты меня догонишь на улице, то я пойду к бабушке, а если не догонишь — не пойду!»

Мама никогда не соглашается, дует губы и говорит: «Хватит придуриваться!»

Зеленый — отдельный поселок на окраине нашего поселка. Дом второй бабушки стоит на самом краю Зеленого. Это как матрешка в матрешке. Если идти через сады, железную дорогу, частный сектор, весь Зеленый, попадешь к пятиэтажке второй бабушки. Через дорогу от бабушкиного дома уже не Зеленый, а военная часть, которую видно с балкона пятого этажа.

Заборы — странная штука. Их строят по двум причинам: чтобы защитить от посторонних глаз то, что за ними находится, или защитить внешний мир от того, что находится внутри. Но стоит только подняться выше забора, например, на балкон пятого этажа, — совсем не сложно увидеть все то, что должно быть скрыто.

Я люблю стоять на балконе, когда бабушка разрешает на него выйти, и смотреть, как солдаты разгружают вагоны или маршируют туда-сюда.

То есть, получается, кто-то хотел, чтобы никто не видел, что же там такого делают зеленые человечки, но я все вижу, от меня ни один секрет не скроешь.

Забор не работает и с другой стороны. Он должен защищать Зеленый от солдат, но они то и дело выбираются из части, чтобы шататься по улице Щорса или, как говорит мой дед, водить обезьяну. Солдаты эти должны нас защищать, так говорят и в школе, и по телевизору. А на деле их все боятся, потому что они покупают водку в кооперативном магазине на первом этаже дома второй бабушки, напиваются и хулиганят.

Когда я прихожу на Зеленый, обязательно происходят две вещи: ванная с хвойным порошком перед сном и обсуждение наследства, которое бабушка распределила еще сто лет назад.

Горячая вода размягчает кожу, запах хвои впитывается в меня, выдавливая запах моего настоящего дома, пар жжется, на лбу проступают капельки пота. Я сижу в желтой воде и думаю, что хуже этого может быть только горчичный порошок, который мне насыпают в носки после того, как я парю ноги во время простуды.

После бабушка дает мне махровый халат, который пахнет шкафом, и говорит: «Пора ложиться спать!»

Ночь пугает меня темнотой. Рядом с моей бабушкой темнота страшит не сильно, без нее — до слез. Вторая бабушка стелет мне перину в отдельной комнате, угол которой сдался черной плесени. Это она заколдовала квартиру. Я боюсь, что эта чернота в ночи залезет глубоко-глубоко в меня.

Я и так не самый лучший на свете человек, а плесень сделает меня еще ужаснее.

Перед сном я прошу вторую бабушку разрешить мне потрогать ее украшения в шкатулке. Блестящее золото пахнет кремом «Балет» вперемешку с терпкими духами. Я рассматриваю каждую сережку, катаю ее между кончиками пальцев. Бабушка говорит, что, когда она умрет, все серьги достанутся поровну: мне, моей двоюродной сестре и моему брату. Я говорю, что если золото можно обменять на ее бессмертие, то я никогда-никогда в жизни не притронусь ни к одному золотому украшению. Хотя одни из серег с розовыми камнями я бы с радостью забрала себе прямо сейчас.

Иногда компанию у второй бабушки мне составляет брат, а с июня по сентябрь — двоюродная сестра, которую родители привозят отогреваться с Севера, где они служат в воинской части. Но брат и сестра не спасают меня от страха и одиночества, наоборот — рядом с двоюродной сестрой я ощущаю себя как сорняк на грядке с клубникой.

Сейчас лето, а значит, двоюродная сестра тоже у второй бабушки. Она высокая и худая, ее руки кажутся мне слишком длинными, локти слишком острыми, волосы слишком густыми. Ее глаза — орехового цвета.

Она очень похожа на мою маму, только выше ее раза в два. Я же на свою маму, кажется, вообще не похожа. Ну, может быть, только носом — он торчит вверх.

Между мамой и двоюродной сестрой, которую еще, как назло, зовут так же, как меня, существует особая леска — правда, она тоньше, чем дедушкина, я ее чувствую и завидую сразу им обеим.

Если солдаты из части не сбегали и если мы идем гулять втроем, вторая бабушка готова отпустить нас куда угодно. Двоюродная сестра старше меня на пять лет, а брата, выходит, вообще на десять. Она уже взрослая и, если что, решит наши уличные проблемы.

Но никаких проблем на Зеленом быть не может, потому что там никто не хочет с нами гулять. Мы для местных — чужаки, люди с большой земли, а двоюродная сестра так вообще с Севера. Поэтому единственное наше развлечение — ходить в поля и набивать сумку початками кукурузы.

Мы ходим по кромке кукурузного моря и никогда не заходим вглубь. Однажды брат находит лягушку, сжимает ее в руках и носится с криками: «Поцелуй для твоего принца!»

Потом мы набиваем сумки кукурузой и идем купаться в пруд. Так проходят летние дни на Зеленом.

Ничего особенного в них не случается, просто душно, жарко и мокро.

Мы никогда не берем больше, чем можем съесть.

Воровство для еды — не воровство.

Мои подружки по настоящему двору — других правил. Ира и Маринка бегают за кукурузой, чтобы сначала ее сварить, а потом продать на вечернем базаре. Конечно, я никогда с ними не хожу торговать. Бабушка говорит: «Еще чего, подумают, что мы бедные!»

Бедность — главный порок. Мы никогда не делаем на праздники салат из крабовых палочек, никогда не покупаем колбасный сыр или ливерную колбасу, мне нельзя меняться одеждой с подругами и, тем более, ночевать у них. Все это, по мнению моей бабушки, — признак бедноты, нищеты, оборванства.

Когда я возвращаюсь домой из зеленой ссылки, Ира и Маринка выглядят грустными. Я спрашиваю: «Что случилось?»

Они говорят: «Кое-что ужасное!»

Ира выставляет руку перед Маринкой и, захлебываясь, говорит: «Прикинь, мы пришли на поле и начали рвать кукурузу, как откуда-то изнутри вышел пацан и как закричит: “Воруете, да?” Мы чуть в штаны от страха не наложили, но сказали, что мы ничего не воруем. Этот придурок посмотрел на нас и сказал, чтобы мы ему пакеты отдали, потому что он внук сторожа и, если что, у него есть ружье, которым он расстреляет наши жопы. Мы отдали пакеты и убежали. Не надо было, конечно. Это до меня уже сейчас дошло, что поле только по ночам охраняют. И вот мы сейчас на базар пошли посмотреть, какие там жвачки сегодня бабки продают, а за одним из прилавков знаешь, кто стоит? Внук сторожа! И продает нашу кукурузу! Жопошник!»

Я прищуриваюсь и качаю головой. Ира и Маринка думают, что это я так выражаю им сочувствие и поддержку. Но я изо всех сил напрягаю челюсти, кусаю щеку до железного вкуса, терплю, лишь бы не вылетело: «Так вам и надо… за все!»

Мое детство

Мое детство — камешек в ботинке,
капающий кран,
бензиновая пленка на луже.

Мое детство — храм с алтарем из смородинового Stimorol,
кассеты Децла, джинсовых штанов,
записок на листочках в клетку, линию, точку.
Звонков:
телефонных,
школьных,
дверных,
домофонных.
Магнитофона
и лая собак за окном.

Мое детство — ресничка,
звездочка в кулаке.
Кулек семечек,
старая с трещиной ваза,
балерина в шкатулке без глаза,
дождевой червяк на крючке.

Мое детство — лето без края,
река без конца,
грузовик с арбузами,
желтая бочка с квасом.

Кстати, ты знала, на дне живут белые черви, такие же, как в земле! Да, они едят людей изнутри и снаружи. Да, пить квас опасно. Но ты просто об этом не думай, летом же хочется кваса!

Мое детство — горб.
Стенгазета на ватмане,
маркеры, банка с гуашью,
Дед Мороз, мокрая ватка,
льдинка в варежке,
сосулька в руке,
снежная битва,
дубленка,
дом с конфетами,
беляш по кусочкам.

Мое детство — точка,
исправленная на двоеточие.