«Она не боится смерти, потому что смерти нет» История калининградской правозащитницы Марии Бонцлер, которую приговорили к 12 годам за «госизмену»

12 ноября Калининградский областной суд приговорил известную 66-летнюю адвокатессу Марию Бонцлер к 12 годам лишения свободы за «госизмену». На последнем слове она назвала свое обвинение «политической расправой» и «местью ФСБ» за правозащитную деятельность.

«Моя судьба — пример того, что сейчас можно убрать любого адвоката, неугодного из-за защиты им “политзэков”, которых с каждым годом почему-то становится все больше, счет идет уже на тысячи. И которых со временем тоже будут реабилитировать, дай Бог — не посмертно», — сказала Бонцлер.

Журналистка Марина-Майя Говзман рассказывает ее историю — защитницы солдат и участников протестных акций в регионе, где долгое время все было не так, как в остальной России. Еще это история про девяностые, когда правозащитники меняли российскую армию, а суд с губернатором мог кончиться дискуссией о правах призывников. Про нулевые, когда еще можно было защищать участников протестов. Про быстрый расцвет и угасание уличной политики, и начало новой войны. И про «мать всех матерей», которая «никогда не скрывала, что не стала хорошей матерью собственным детям».

Часть 1. Мальчишки

«Жизнь была насыщенная и веселая» 

Славе было пятнадцать, когда однажды ночью к ним домой пришел срочник, сбежавший из калининградской военной части. Он был всего на три года старше Славы, не выпускал из рук автомат, а его глаза были широко раскрыты от ужаса.

«Куда его денешь? Его надо накормить, успокоить, — вспоминает старший сын Марии Бонцлер, 47-летний Слава Медков. — Мне на полу тогда постелили, а его в мою комнату спать отправили. Я уже потом, когда стал взрослым человеком, думал: они несколько раз приходили с огнестрелом, что у них в голове? Как мы не боялись, господи?»  

Это было в самом центре Калининграда, в типовой девятиэтажке на улице Черняховского. На втором этаже в обычной трешке находился «Комитет солдатских матерей». В одной комнате располагался офис, в двух других жили Мария Бонцлер, ее мама, сын и муж Володя Мареев.  

Все началось с Первой чеченской. В январе 1995 года на необъявленную войну перебросили подразделения морской пехоты Балтийского флота, в составе которых были срочники. С мая по июнь того года в Чечне погибли 46 морских пехотинцев — многие были младше двадцати лет.  

В то время Мария работала ответственным секретарем первой Общественной палаты области, и сначала матери неподготовленных к боям юношей приходили туда. Всем желающим Мария с Володей давали свой домашний адрес и телефон — так появился областной Комитет солдатских матерей. 

«Тогда после скандала ребят вернули домой, и матери, получив своих кровиночек, растворились в калининградском воздухе, — вспоминает Бонцлер в книге “Юбилей в наручниках”. — А я на тридцать лет задержалась в кресле председателя комитета. Хотя какое там кресло — мы мотались по всем воинским частям региона. Работали с Госдумой, Минобороны, с аппаратом уполномоченного по правам человека. В общем, жизнь была насыщенная и веселая».

Всего за первые два года с момента ввода войск в Чечню Мария с Володей, по ее воспоминаниям, провели 38 антивоенных митингов. Мареев был ее третьим мужем и возглавлял Комитет. Он был на двенадцать лет старше, невысокого роста, без высшего образования и поставленной речи. Она — статная, яркая, кудрявая, с опытом публичных выступлений. 

Мальчишки, сбегавшие из армейских частей Калининграда и области, шли на Черняховского днем и ночью — с оружием и без, напуганные до смерти или до полусмерти избитые, а если не избитые, то потерянные.

Сначала эти мальчики Славу, конечно, напрягали, а потом он смирился. Когда дома оказывался очередной срочник, Слава предлагал ему немного пройтись и, пока мама выходила на армейских начальников, они бродили по улицам, и сбежавший немного приходил в себя. 

Однажды вечером, когда у Славы гостил друг, в коридоре началась возня — из части пришли забирать очередного беглеца. Слава вышел из комнаты и, вернувшись, предупредил, что пока лучше в ней и оставаться — «там десять человек вооруженных и на лестничной клетке еще десять с автоматами». 

Когда так приходили возвращать солдат, Мария мальчиков не отдавала: в части их, скорее всего, ждала бы дедовщина или прессинг руководства. «Чаще всего ребята были даже не столько избиты, сколько сломлены. Физическое насилие в этом возрасте человеку проще выдержать, чем психологическое.

Они же стрелялись, эти мальчики», — говорит Слава.

Квартира Марии и Володи, без ремонта, с простенькими обоями на стенах, старой мебелью и древним компьютером, была своеобразным «санпропускником для ребят, которые отчаялись и были в невменяемом состоянии: грязные, босые, вшивые», говорит 76-летняя Людмила Зелинская. Сейчас она — одна из тех, кто регулярно ходит на «политические» суды региона, и кого Слава иронично причисляет к «команде пенсионеров». 

В девяностые Зелинская была депутаткой в городе Светлый (в 30 км от Калининграда) и занималась «социалкой» — в том числе работала над предложениями о равенстве возможностей мужчин и женщин в политике. Она с гордостью вспоминает, как в 1996 году баллотировалась в областную думу второго состава и обошла соперников-мужчин. 

«Некоторые [срочники] прибегали из последних сил во время увольнительных — буквально пешком или на перекладных. Мария приводила их в порядок, начинала тяжбу и в большинстве случаев находила общий язык с руководством Балтфлота», — вспоминает Зелинская.

Домашним номером Бонцлер местные СМИ завершали очередные новости о дедовщине. После звонка Мария тут же писала армейскому руководству. Иногда доходило до судов, но, в основном, разбирались на месте: девяностые были удивительным временем для Калининграда, когда это было возможно. 

67-летняя Ирина Герцик, которая тогда занималась продвижением женщин в политике и возглавляла ныне уже закрывшуюся организацию «Лига избирательниц Калининградской области», тоже вспоминает 90-е как период расцвета в регионе общественных НКО, к которым прислушивались. 

Местные чиновники регулярно участвовали в совместных мероприятиях с соседними европейскими странами — Литвой и Польшей, — где к участникам были отдельные требования, в том числе и на женские квоты. Так сюда проникала зарубежная политическая культура.

Вместе со срочниками в дом на Черняховского сотнями шли и женщины, чьи сыновья в армии получали серьезные травмы или погибали. Слышать их плач и крики Славе было жутко. Мария пыталась помочь: выяснить, что стало с их детьми, или хотя бы добиться положенных за гибель или травму выплат от государства.

Зелинская познакомилась сначала с Мареевым — в конце 90-х он пришел к ней с проектом закона об альтернативной гражданской службе, и они подготовили поправки в проект федерального закона. 

«Суть, дух его задумок оказались внутри [документа]. Конец девяностых — начало нулевых — святые времена: свободно можно было переписываться с профильным комитетом Госдумы, и они будут слушать, а если надо, позовут на слушание. И принимали!» — вспоминает она.

Однажды Мареев позвал Людмилу к ним в гости. Она пришла с тортом. На пороге встретила Мария — в тот вечер она запомнилась Зелинской своим чувством юмора и либеральными взглядами. Они много смеялись, ели торт и сердечно расположились друг к другу.

Одна из коллег Бонцлер вспоминает те времена: «Срочника обещали утопить. Он на корабле служил, закрыли в трюме и на следующее утро корабль уходил в море. Около пяти утра до отплытия корабля [Мария] приехала туда с прокуратурой и просто забрала парня из трюма».

Мария пыталась найти контакт со всеми армейскими чинами, включая адмирала Балтийского флота. До 2000 года им был Владимир Егоров. При встрече они здоровались за руку. Как-то в сердцах, вспоминала она, Егоров сказал: «Да попробуй я [твою просьбу] не выполнить, ты же меня на весь белый свет ославишь!»  

В начале нулевых в регионе появился общественный совет при губернаторе по проблемам нарушений прав призывников. Мария указывала на вопиющие случаи во время призыва — военкомам приходилось объясняться. 

Хоть ей и шли навстречу, но нередко говорили, что она защищает «хлюпиков». Некоторые «маленькие командирчики», как их называет Зелинская, могли и матом покрыть:

«Ты со своей женской логикой тут не суйся, мы из них людей делаем!».

«Ну делайте, но ведь можно без синяков, без разбитых губ!» — горячится она.    

«Мария могла убедить [армейское] начальство, что меры нельзя не принимать. НКО в девяностые имели огромную силу, отмахнуться от них было нельзя, — считает Зелинская. — Если надо пролечить солдата с закрытым переломом, вывихами [то, после обращения Бонцлер] — лечили, а то ведь отказывали: “Иди нафиг, маменькин сынок”». 

Когда «совсем голодно было», Мария и Володя даже возили в части продукты, вспоминает Слава. «В девяностые армия еще “позволяла” лезть в себя. А в нулевых начала закрываться, схлопывались все внешние контакты», — замечает он. 

«Она защищала солдат от армии, и поэтому была в армии главный враг», — говорит калининградская журналистка Катя Ткачева.

В 2004 году экс-адмирал и уже губернатор области Егоров подал к Бонцлер иск о защите чести, достоинства и деловой репутации. После осеннего призыва 2003 года калининградский Комитет солдатских матерей номинировал его на победу в антипремии «Золотая кувалда». Поводом стала ситуация с призывником, который провел три дня на сборном пункте «в грязи, сырости и холоде», а затем узнал, что «отпроситься в туалет стоит 10 рублей, а поговорить по телефону с родителями — 50 рублей». Об этом его близкие рассказали правозащитникам.

Губернатор статуэтку не принял и обратился в суд. Через год отказался от претензий, и стороны договорились провести круглый стол о защите прав новобранцев в Калининградской области. Но взаимодействовать с органами власти становилось все сложнее. 

Мареев убедил жену пойти на юридический факультет. Мария окончила его с красным дипломом, а в 2007 году похвасталась друзьям адвокатским статусом. 

В 2010 году она выпустила свою первую книгу — «Пьета. Скорбь матери над телом убитого сына». В ней были истории смертей более двухсот срочников, архив о которых ей передала правозащитная группа «Гражданин. Армия. Право», и отрывки из переписок самой правозащитницы с матерями погибших.

Сыновья 

Поначалу Ирину Герцик удивляло, что женщина, у которой никто из детей не служил в армии, стала заниматься вопросами помощи солдатам.  

«Я слишком хорошо знаю, что творится в армии, поэтому на военную службу своих детей не пущу», — говорила Бонцлер в одном из ранних интервью. Славе она объясняла, что, окажись он на службе, из-за ее активности на нем будут «конкретно отыгрываться», а она вынуждена будет «сидеть тихо и ничего не делать».    

Мария вышла замуж за военного и родила Славу в 18 лет. Сыну исполнилось три года, и родители разошлись. 

Слава за это на маму долго обижался. С отцом они по-прежнему общаются — тот долго жил в Калининграде, а потом уехал в Эстонию.

До двадцати пяти лет Слава называл маму Машей. Рядом всегда была бабушка, а мама — сегодня здесь, а завтра нет.

«Шел 1993 год, штурм Белого дома в Москве, и они уехали туда с Володей,

— делится он одним из детских воспоминаний. — Бабушка не понимает, что происходит. Мобильных телефонов нет, они на этих баррикадах. У меня истерика. Я же прекрасно знал обоих, понимал, что они не будут стоять в сторонке и полезут в самый центр, что не будут среди защитников Дома. Только через пару дней мама позвонила и сказала, что они живы, все нормально».  

Бабушка на дочь не ругалась. Она, по воспоминаниям Славы, всех любила и прощала — нравы в семье были сложные. Ее муж, отец Марии, был человек железного характера, ветеран войны и убежденный коммунист. Слава говорит, что видит, как в маме проявляются его черты. 

«Она никогда не скрывала, что не очень хорошая мама. Занималась политической, общественной, юридической деятельностью, а детьми — меньше, — говорит Слава. — Меня растила бабушка, среднего брата растила другая бабушка. У нас троих разные фамилии и разные отцы. Мама не стеснялась и прямо говорила: не только вы у меня деточки, деточек у меня много. Ребенку это, конечно, тяжело слышать. Я не понимал этого много лет. Но мне уже не двадцать, я это давно пережил. Бабушка меня любила так, что на трех мам хватало, да и мама все равно была рядом».

Второй муж Марии, по словам Славы, был человеком авторитарным, и после развода двухлетнего сына Сашу забрал к себе. Тот приходил в гости, но рос с другой семьей. Сейчас ему 36 лет.

В обоих браках Мария не была счастлива. «Первые два мужа пытались укротить меня, подчинить своей воле», — писала она в письме «Гласной». Но с Мареевым они прожили вместе тридцать лет.

«Все женщины, которые занимались общественной деятельностью или имели серьезную работу, вряд ли уделяли должное внимание детям, — считает Зелинская. — Я тоже мать троих детей и поднимала их одна. Это чрезвычайно трудно. Правда, у Бонцлер был Мареев, а он душа-человек». 

В конце девяностых Мария стала погружаться в кришнаизм — читать мантры и посещать собрания преданных.

Летом 1998 года на свет появился Дима. С рождения Мария брала мальчика с собой на проповеди и религиозные праздники. 

У Димы были темные волнистые волосы, и, когда его одевали в дхоти — традиционную индийскую одежду, которую оборачивают вокруг бедер и талии, он напоминал Марии маленького Кришну.

«Когда у мамы с Володей родился любимый сын, она уделяла ему много внимания, — вспоминает Слава. — У брата был непростой характер: он с детства спрашивал, в чем смысл жизни, зачем мы живем, чего должны добиться?»

До шестого класса Дима учился на дому — Мария обучала его сама. Потом отдала в частную школу. 

Делясь с Зелинской тревогами о сыне, она однажды призналась, что он настолько углубляется в природу и состояние человека, что ей порой кажется, будто она не вполне может его понять.  

Часть 2. Мама Чоли 

Поле, где немного счастья 

30 января 2010 года в центре Калининграда на площади у ныне снесенного Дома Советов перед импровизированной сценой в прицепе грузовика собралось больше девяти тысяч человек. Они кричали: «Партию «ЕдРо» — в помойное ведро!», «Долой Бооса, долой Путина!», «Верните выборы губернатора!».

Это была самая массовая протестная акция в регионе с середины 1990-х. Она объединила почти все оппозиционные движения, сообщества предпринимателей, клубы автомобилистов и другие организации.

Людей вывело на улицу решение региональных властей о резком увеличении транспортного налога. Скоро митинг стал антиправительственным, к лозунгу «Стоп росту тарифов» добавился «Путин в ответе за все!». Среди прочих выступили лидеры движения «Солидарность» Борис Немцов и Илья Яшин*. «Невероятное случилось. Все объединились! И это, на мой взгляд, только предшественник событий, которые, по всей видимости, прокатятся по всей России», — комментировал тогда Немцов.

Митинг закончился песней Цоя «Мы ждем перемен». Некоторые перемены действительно наступили: закон об увеличении транспортного налога отменили, а вместо москвича Георгия Бооса назначили губернатором местного чиновника Николая Цуканова. 

В то время Мария Бонцлер стала представлять в судах не только интересы срочников и их близких, но и гражданских активистов — тех, кто вставал в пикеты и выходил на акции протеста. 

Одним из них был калининградский активист Вадим Хайруллин, он участвовал в подготовке январского митинга. Следующая акция была запланирована на 20 марта, но после закрытого совещания лидеров оппозиции с губернатором ее отменили. «Началась агитация, и такая сарафанка пошла, мол, не вздумайте приходить, вас ОМОН будет калечить. Но народ если настроился, народ придет», — вспоминает Хайруллин.

Оппозиционно настроенные калининградцы экс-губернатора Бооса за глаза называли «мандарином» и в тот день несли к Дому Советов настоящие мандарины, дарили их прохожим вместе со значками с перечеркнутой символикой «Единой России». Чтобы не допустить протестующих, городская администрация организовала на площади сельскохозяйственную ярмарку. Хайруллина задержали еще до акции, отвезли в участок и выпустили только к вечеру — с протоколом об организации так называемой «Мандариновой ярмарки». В суде его защищала Мария. 

Сама она на митингах выступала редко — статус адвоката обязывал сдерживать порывы. Но во время одного из выступлений, по воспоминаниям Зелинской, Бонцлер сказала, что когда-нибудь у людей спросят, что они сделали, «чтобы жизнь нормализовалась в стране, не было повторения репрессий, преследования за инакомыслие и слово». И сама же ответила:

«Мы сможем одно только сказать — мы не молчали».

В 2013 году Бонцлер, единственная в своем регионе стала лауреаткой премии Московской Хельсинкской группы в номинации «За отстаивание прав человека в суде». На вручение премии в Сахаровский центр приехал Вячеслав Володин, тогда замглавы кремлевской администрации. Актуальный вопрос от актрисы Лии Ахеджаковой об амнистии для «узников Болотной» он предложил задать правозащитникам.

«Мария понимала, куда идет: это поле, где ты подвергаешься рискам, и где не так много счастья, — считает Герцик. — Законодательство становилось таким, что нужно было понимать: какой бы логикой ты ни обладал, становишься больше мамой [чем адвокатом], потому что нужно подбодрить, помочь. В любое время ей могли позвонить, как эти солдатики, так и люди, которые попадали под политические статьи».  

Не совсем нормальная

Местные журналисты вскоре поняли: если кого-то в городе задержали по политическим мотивам, возбудили дело, провели обыск или вызывают в местный Центр Э, за комментарием нужно звонить Бонцлер. 

Бывшая журналистка издания «Новый Калининград», а теперь владелица бара Sovetov Катя Медведева с Марией так и познакомились. Она вспоминает, что телефон Марии был у всех местных активистов, у которых денег на защиту обычно не было. 

«Большинство адвокатов, с которыми я общалась по другим уголовным делам, —  выхоленные, в дорогих пиджаках и очках, на дорогих машинах, с дорогими мобильными. Бонцлер не производила впечатление такого адвоката, — вспоминает Медведева. —

Она выглядит как педагог, который давно в профессии. Или как будто, не знаю, внука в садик отвела и в суд прибежала.

Она скорее активистку напоминала, чем коммерческого адвоката, готова была, как мама Чоли, задержанным еще и фруктов принести в спецприемник». 

В 2014 году против троих калининградских активистов возбудили* уголовное дело о групповом хулиганстве после того, как они повесили на здании местного ФСБ флаг Германии — «как символ необходимости выхода Калининградской области из состава РФ и присоединения к Европейскому Союзу». 

Мария была адвокатом двух фигурантов, а преподавательница и позднее журналистка Екатерина Ткачева была, как она себя называет, «доморощенной правозащитницей» — поддерживала задержанных, носила передачки, ходила по заседаниям. 

Как-то в коридоре суда, где они обе сидели, Мария говорила о делах из практики Комитета солдатских матерей, в частности, про срочника, которому оторвало стопу во время учений, а следовательница, по словам Кати, будто ее подруга, сидела рядом с Бонцлер и ужасалась рассказу. 

«Даже к следователю она обращалась по-матерински: “Алешенька, здравствуй! Как жена, как дети?” — подтверждает Медведева. — У нее было такое отношение и к сотрудникам полиции. Она как бабушка на районе, которая всех знает и всем помогает». 

Экс-главред и издатель газеты «Светлогорье» Константин Рожков, который регулярно ходит на суды по политическим делам, замечает, что со многими своими подзащитными у Бонцлер впоследствии складывались приятельские отношения.

Тем временем количество оправдательных приговоров стремилось к нулю. Хотя активистам Бонцлер казалась всегда готовой к борьбе, стоически принимающей заведомо ясный проигрыш, и потому непобедимой, ее муж рассказывал Зелинской, что на деле та нелегко переносила неудачи: когда-то она могла убедить прислушаться к ней армейское руководство, а теперь отбить подзащитных удавалось все реже. Ей было тяжело видеть, что и суд превращается в закрытый бастион. 

Но большинство других адвокатов Калининградской области за «политические» дела не брались.

В том числе, как считают собеседники «Гласной», из опасений за репутацию: защищая людей, которых власть считает небезопасными для политического строя, а то и просто маргиналами, они рисковали сами попасть в ряд «неблагонадежных». 

Такие адвокаты, как мама, по мнению Славы, в адвокатской палате стоят особняком и с точки зрения сообщества выглядят «не совсем нормальными».

«Когда ты защищаешь человека, обвиняемого в продаже наркотиков — это твоя работа, — добавляет Медведева, — а защита активистов считалась гражданской позицией и желанием насолить государству». 

Когда политическое дело выглядело совсем безнадежным, задача Марии была поддержать арестованных, добиться допуска медиков, организации передач или переквалификации, чтобы смягчить наказание. 

Несколько раз ей удавалось и большее — суд вставал на сторону обвиняемых.

«Благодаря Бонцлер с арестованными можно было хоть как-то связаться: она передавала новости, добивалась, чтобы вызвали врача или приехала ОНК. Такая мать всех матерей», — говорит Медведева.   

Ад при жизни 

Слава еще со времен Комитета часто говорил Марии: «Мама, зачем ты лезешь?! Ты вмешиваешься в работу вооруженных сил. Наезжаешь на армейских чинов. Все плохо кончится».

У Славы родился старший сын, появилась на свет дочка — он назвал ее Машей, в честь матери. Просил пожалеть его, пожалеть внучку и не рисковать. «Бесполезно. Ее политические взгляды сформировались в девяностые, она отвечала: “А кто еще будет этим заниматься?”».

В 2017 году Дима окончил школу с золотой медалью. В выпускном альбоме написал, что хотел бы изменить мир к лучшему. К кришнаитам они с мамой к тому моменту уже не ходили. Диме нравились традиционные обряды, он пел и танцевал вместе со всеми, но Володя устремлений жены и сына не разделял, и когда Диме было семь, посетив праздник по случаю рождения Кришны, назвал общину сектой и «сборищем сумасшедших», в которой запрещает участвовать.

Дима поступил в университет на геофак — на кафедру географии океана, где когда-то учились Мария и Слава с Сашей. Хотел стать океанологом. 

1 марта 2018 года в общине был праздник Гаура-пурнимы. Впервые за долгое время Мария с сыном договорились пойти туда вместе. Накануне утром она вошла в его комнату, чтобы разбудить и собрать на занятия в бассейн. Увидев, что он будто что-то ищет в шкафу, Мария подошла и дотронулась до его плеча. Дима был мертв. Он повесился на клетчатом шарфике, который когда-то купила ему мама. 

Рядом была предсмертная записка, он написал, что «не хочет жить в этом поганом мире, потому что не видит в нем своего места». Диме было 19 лет. Это была не первая попытка суицида. 

«В одну минуту мой мир, который я строила 20 лет вокруг младшего сына, обрушился, и я очутилась на развалинах своего мира, в это страшное время, я не думала ни о мире, ни о муже, ни о двух старших сыновьях, ни о внуках. Мне казалось, что моя жизнь закончилась вместе с Димочкиной», — пишет Мария в своей книге «Дорогой судьбы».   

Похороны были шестого марта. На холодных щеках Димы блестели капли — это была вода из священной в индуизме реки Ганг, которую передала одна из кришнаиток. 

Мария посыпала мертвое тело сына листьями дерева туласи. Дима был в бусах-кантхималах, в его руках лежали четки. 

«Кто-то мудро сказал, что матери погибших детей всегда после смерти попадают в рай, потому что в аду они были при жизни. Так начался мой персональный, индивидуальный ад», — позже напишет Мария в книге «Дорогой судьбы».

Трагедия сблизила семью. И сыновей с матерью, и брата с братом. Саша начал больше общаться с Марией и простил ей отсутствие в своем детстве. Слава старался поддерживать ее во всем. Когда Мария начала снова погружаться в религию, близкие отнеслись с пониманием: Володя уже не протестовал, а Слава, хоть и был, как сам говорит, «атеист до мозга костей», решил, что так будет даже лучше — Дима, когда был маленький, очень все это любил.  

«Я часто думаю, что за мир мы, взрослые, построили, что наши дети не хотят в нем жить? Сегодня Россия занимает первое место в мире по количеству подростковых суицидов. Неужели вы думаете, что это случайно?», — рассуждает Мария в книге «Адвокат», написанной уже в заключении.  

Часть 3. Мама Индия 

Защищающая друзей 

«Весь день я прошаталась по улицам города, приставая к людям и рассказывая им о своем горе, я собирала крупинки сочувствия, как нищий собирает гроши на паперти, а потом пришла самая длинная ночь, которая изменила все», — так вспоминала Мария день, когда нашла сына повешенным. 

Она развеяла прах Димы над Балтийским морем. Вскоре Мария оказалась среди преданных — то есть последователей кришнаизма или, как они сами себя называют, вайшнавов. Они практикуют бхакти-йогу, то есть путь бескорыстной любви, преданности и служения Верховному Господу в образе Кришны.

«Я не сразу узнала, что она адвокат, — рассказывает Вера (имя изменено), которая была с Марией в одной общине. — Она говорила про сына, что они стали практиковать [религию], и для него это было очень серьезно, но через какое-то время они отошли от этого. Смерть сына была для нее очень большой потерей и сильной болью. Она говорила, что после этого у нее перевернулось сознание». 

В ушах у Веры серьги с павлинами, на шее — бусы из священного дерева туласи. Она волнуется, ее руки беспрестанно теребят ремешки рюкзака, будто перебирают четки. 

У Веры и Марии общий духовный учитель Бхакти Вигьяна Госвами. В 2019 году Мария отправилась в святой для вайшнавов индийский город Вриндаван, провела неделю в Ришикеше, в предгорьях Гималаев, на берегу священной реки Ганг. Спустя четыре года после путешествия она получила от Госвами духовное имя —  Митравинда-Рани.

«Это было именем одной из главных супруг Кришны, — вспоминает Вера, — Мне кажется, Гуру-махарадж дал такое имя ей, потому что она очень мужа своего любила — у них была сильная связь».   

Сразу после посвящения Мария дала обет, что отныне будет защищать только невинных. «Митравинда-Рани» в переводе с санскрита означает «защищающая друзей». Бхакти Вигьяна Госвами знал, чем занимается его ученица и, вероятно, выбрал для нее такое имя именно поэтому. 

«После начала войны с Украиной защищала своих друзей, которых обвиняли в фейках против армии России, экстремизме, терроризме, диверсионной деятельности, государственной измене. По моему глубокому убеждению, все эти люди были абсолютно невиновны, их дела были грубо сфабрикованы, доказательства получены с нарушением закона, признания получены под пытками», — писала Мария.  

Она рассказывала знакомым, что хочет когда-нибудь оставить адвокатскую карьеру и окончательно перебраться в Индию, поближе к своему духовному учителю и святыням.

«Но дела не заканчивались. Людей сажали, сажали и сажали, — вспоминает Ткачева. — У нее клиентов только прибавлялось. “Когда-нибудь я оставлю работу”. Но, блин, когда? Когда режим этот рухнет или что?» 

Единственная дочь 

«Она же у нас “Харе Кришна”, вот эти ее идеи я не разделяю, — говорит Вадим Хайруллин. — Периодически она ездила в Индию, говорила: “Вадик, я уезжаю, если что, вылазь сам. У этого и этого могут быть вопросы, я им твой телефон дала, если надо будет, пока меня нет, по ходатайству войди в процесс”. Так можно было делать по административкам: человек просто приходил и говорил в суде, что его адвокат занят, и он заявляет своего защитника».  

Большую часть времени мы говорим с Вадимом в его машине. Он закупился продуктами для местных политзеков: на заднем сиденье стоят пакеты с овощами и крупами, сыром, хлебцами, колбасой, сухофруктами, орехами, халвой и печеньем. 

Вадим сам отсидел год по «дадинской» статье, вышел в 2023-м и с тех пор собирает и отвозит передачки тем, кто сейчас оказался на его месте.  

На кузове старенького фольксвагена черные пятна — несколько лет назад Вадиму чем-то едким и липким облили автомобиль. На видео с уличной камеры видно, как кто-то подходит к машине и ее портит, он передал это видео полиции вместе с заявлением, но никого не нашли. 

Ему и стекла в доме били несколько раз. Звонили с незнакомого номера: «Слишком вы разогнались в вашей правозащитной деятельности».

Марии, по его словам, тоже угрожали.

«Она мне говорила: “Вадик, меня напрягают”, — вспоминает он. — Непонятные звонки, еще что-то. Ей и на встречах со следователем, и в прокуратуре давали понять: доиграешься, и статус адвоката не поможет. А человек не остановился, она идейная — считала, что несет свой крест, пользу обществу». 

Вера объясняет это через концепцию служения по-кришнаитски: «Мы — слуги Бога, слуги всех живых существ. Мария защищала тех, у кого часто не было возможности обратиться к адвокату, [потому что] когда человек передает себя Богу, он становится бескорыстным, понимает, что ничего ему не принадлежит в этом мире». 

В книге «Адвокат» Мария сама объясняет, почему осталась на родине после предупреждений об опасности: «Мне много раз говорили “мудрые” люди, что я дождусь, что мне не простят мою защиту политзеков, что мне нужно бежать как можно скорее за границу.

Но чем можно напугать мать, стоявшую у гроба своего юного сына?

Ведь самое страшное в ее жизни уже произошло. Тюрьмой? Судом, бессмысленным и беспощадным? Клеветой, наветами, ложными обвинениями? Как это мелко по сравнению с тем, что я уже пережила».

Одной из последних «довоенных» подзащитных Бонцлер была экс-сотрудница БФУ им. Канта, основательница Балтийского центра диалога культур Антонина Зимина. Ее арестовали летом 2018 года, а ее мужа —  летом 2019 года. Обоих обвинили в госизмене. По версии следствия, Зимину завербовали латвийские спецслужбы.

Дело стало резонансным из-за эпизода с сотрудником ФСБ на свадьбе супругов: следствие настаивало, что, сфотографировав его в числе гостей, они с мужем раскрыли его личность латвийской разведке. При этом, как рассказывал очевидец, силовик сам делился с окружающими подробностями службы. 

Зимину приговорили к 13 годам тюрьмы, ее мужа Константина — к 12 с половиной. 

Мария рассказала «Гласной», что дело Зиминой потрясло ее. «Ничем помочь Тоне я не могла, но меня поразило мужество и отвага этой молодой, красивой женщины и безнадежность ситуации — ребята любят друг друга, после этого приговора семья обречена на бездетность: если сидят оба, они не могут увидеться, — пишет Мария. — <…> Мне господь не дал дочери, но я таковой считаю Тоню Зимину». 

Мария подключилась к делу в 2021 году, уже после приговора, и работала в апелляции и кассации. До ее собственного ареста по той же статье оставалось четыре года.  

Часть 4. Война 

Защита для защитника 

22 февраля 2022 года Мария попала в больницу с гипертоническим кризом и подозрением на инсульт. Врачи отняли у нее телефон, и о том, что началась война, она узнала только 4 марта, после выписки. 

В тот же день Владимир Путин подписал закон о наказании за военные «фейки».

6 марта сотни калининградцев, как и жители других российских городов, вышли на антивоенный митинг в центре города. За один день местные полицейские составили 58 протоколов по новой статье о «дискредитации армии» — той самой армии, которую когда-то Бонцлер с мужем пытались реформировать. 

Мария кинулась защищать задержанных.

«Кроме нас этим никто не хотел заниматься, — рассказывает Екатерина Селизарова, коллега, а потом и близкая подруга Марии. — Ко мне в начале войны обратилась женщина — у нее сын кое-что написал на памятнике, его вычислили и задержали, после этого он пропал. Я, в свою очередь, обратилась к коллеге, которая всю жизнь, в отличие от меня, занимается уголовными делами. У нее большой опыт, она могла помочь узнать, где он. Та сказала: “Что? Он против Путина?! До свидания, я таким людям помогать не буду”. Мои клиенты по гражданским делам прямо спрашивали: 

“Вы занимаетесь политзаключенными, вы теперь токсичная, наверное.

Может, лучше с вами не работать?”».

С Марией они начали сотрудничать с первых дней войны. Селизарова сама ее нашла и предложила помощь, потому что от происходящего не находила себе места — легче стало, лишь когда начала защищать задержанных на протестах. Поначалу им удалось отбить даже пару пикетчиков — их административные дела прекратили. Но это было только в первые дни.   

«На наших глазах сводилось к нулю все, что называлось правосудием. Наблюдать за этим было очень страшно», — вспоминает она.

Только за март 2022 года, как пишут правозащитники, Мария была адвокатом на 35 таких заседаниях. К лету она вела не менее 45 дел о «дискредитации». 

Начались аресты и по более тяжелым статьям. «Времена стали сильно меняться, как из рога изобилия посыпались вдруг “экстремисты” и “террористы”. Она вела очень много таких дел, практически все эти дела грифованные, — говорит Вадим Хайруллин. — Она даже фамилии в частном разговоре не озвучивала, была подписка о неразглашении».  

В июне 2022 года саму Марию оштрафовали за «дискредитацию» — из-за двух речей в суде, во время которых она дважды назвала российское вторжение в Украину «нападением». Как говорится в постановлении суда, на заседании она заявила, что «Россия напала на Украину и развязала войну», а на предупреждение судьи, что «ведется аудиопротоколирование», ответила:

«Можете на меня донести, ради Бога, каждый должен иметь свою совесть».

«Она защищала двух девушек, которых тоже задержали по статье [о дискредитации]. В защитительной речи сказала, мол, уважаемый суд, вы должны понимать, что пытаетесь людей наказать за правомерное поведение и не разграничиваете одно с другим», — рассказывает адвокат Роман Морозов, который помогал составить кассационную жалобу и был на апелляции. Они познакомились с Марией в 2022 году, когда он переехал в Калининград из Вологды. 

Дело против Бонцлер стало первым и пока единственным случаем в современной России, когда адвоката привлекли к административной ответственности за речь в суде. Адвокатская палата Калининградской области, в которой состояла Мария, тогда встала на ее защиту.

«Огромный зал, отделка наподобие красного дерева, весь этот пафос, — вспоминает Морозов заседание по ее делу, — никакой интриги, уже знаешь, какая будет следующая реплика. Никто уже не пытается разобраться, все пропитано бессмысленным содержанием. <…> Ощущение рутинизации, как на кладбище: пришли родственники, они обязаны могилки прибирать».

Выступая на суде в свою защиту, Бонцлер сказала: «Слышали бы вы, что я говорила в процессах, когда защищала Антонину Зимину, осужденную за измену Родине. Если за то, за что меня сейчас судят, мне грозит только штраф, то за то, что я говорила в Верховном суде по делу Зиминой, в сравнении, меня должны были, наверное, немедленно расстрелять на месте. <…> Защитник говорит за тех, кто не умеет, боится или стесняется говорить, это его долг. И судить его за выполнение долга, дхармы (предназначения) — грех».

Судья Олег Подушкин, который назначил Марии два административных штрафа по тридцать тысяч рублей «за высказывания в ходе адвокатской деятельности при защите доверителей», в сентябре того же года ушел в отставку. Через год он скончался.

Уходит Володя

Среди прочих подзащитных Мария представляла интересы одного из самых известных ныне российских политзаключенных — 67-летнего пенсионера Игоря Барышникова, которого приговорили к семи с половиной годам колонии по статье о военных «фейках». Она, Роман Морозов и Екатерина Селизарова защищали его втроем. 

У Барышникова была аденома простаты, появилось подозрение на рак, весной 2023 года ему в животе установили трубку для отвода жидкости, которую нужно было ежедневно промывать. С ней он уехал в колонию, где ему стало хуже. Пытаясь добиться для него медпомощи, Мария дошла* до ООН, чем, как считает Вадим Хайруллин, очень разозлила властей.

«Вдруг ООН сюда, в Россию, спускает запросы, интересуется, с какого перепуга до сих пор ему не оказана медпомощь, — рассуждает он. — У нас не так много кейсов, когда на таком уровне обсуждается здоровье российских политзаключенных. Это хороший подзатыльник Владимиру Владимировичу. Что ты там, за мир борешься, да? А у тебя тут человек в СИЗО умирает. И этот подзатыльник был от Марии Владимировны».  

Только после вмешательства международной организации врачи прооперировали Игоря Барышникова, удалили опухоль из простаты и цистостому. Рак у него не подтвердился. 

Все это происходило одновременно с бедой в семье Марии. У ее мужа развивалась болезнь Паркинсона. Когда симптомы стали заметны, Володя перестал выходить на улицу. Дома он уже не мог заниматься домашним хозяйством, хотя все это раньше было на нем.

Мария готовилась пересаживать его в инвалидное кресло. 

«Она очень сильно его любила, — говорит Рожков. —  Рассказывала, что у него  развилась деменция, его нужно везде сопровождать. Где-то год он мучился». 

А потом он упал. В больнице обнаружили рак. Последние дни он провел, практически не приходя в сознание. 

«Только с последним мужем у нее появилась цель в жизни, — говорит Екатерина Селизарова, — а до этого был нормальный такой путь советской женщины, которая живет от одного развода до другого. Я таких женщин, которых переломали неудачные браки, видела сотни. А с Машей случился Володя. В ней детская наивность, при этом она себя несет, как королева — благодаря ему. Он активно занимался правозащитой, она была его союзницей». 

По словам Герцик, Марии, сильной и почти несокрушимой, самой нужна была опора, и муж был этой опорой.

Он умер в октябре 2023 года. Мария развеяла его прах над Балтийским морем — там же, где когда-то и прах Димы. 

После смерти мужа Мария затосковала. На судах на ней часто не было лица.

Нередко ей становилось плохо прямо во время заседания.

Она выходила на свежий воздух и уверяла, что ей просто нужно немного отдышаться — скачет давление.   

Но продолжала работать — в том числе помогала Барышникову «как родному, окружала заботой и пониманием», вспоминает Герцик. 

«Ей в общине говорили, что то, чем она занимается — это опасно, — говорит Вера. — Старая матаджа, а они дружили, предостерегала ее, что в наших реалиях может случиться то, что случилось».  

«Кот-поминочка» и обыск

За пару недель до ареста она позвонила Селизаровой в четыре утра. «Я приехала, а у нее предсмертное состояние. Я видела по глазам, что человек сейчас умрет, Марию рвало, она была очень слаба, — вспоминает Екатерина. — Вызвала «скорую», настаивала на госпитализации, ее долго не хотели класть — что такое в России сейчас повышенное давление?».  

За три дня до задержания Мария снова была в больнице. Туда к ней приезжал следователь ФСБ — нужно было расписаться в документах, связанных с ее подзащитным. Ко дню выписки из больницы, 26 мая 2025 года, против нее уже возбудили уголовное дело. 

Через два дня рано утром Мария вышла из дома в мэрию Калининграда: ее позвали на вручение благодарственных грамот главе администрации — позже окажется, что так ее выманили из дома. 

Почти сразу рядом оказался молодой оперативник в обмундировании и щелкнул на ее запястьях наручниками. Тут же появились еще двое оперативников, и втроем потащили правозащитницу к припаркованному возле дома микроавтобусу без опознавательных знаков. Ей сообщили, что подозревают в конфиденциальной переписке с сотрудником украинской разведки.

«Я, конечно, была в шоке, так как ни с какими сотрудниками не общалась, но как адвокат, много лет защищающая политзаключенных, понимала:

сейчас такое время, что кого угодно могут обвинить в чем угодно и не отмоешься,

— вспоминала она. — В  фабуле обвинения говорилось, что я сообщила о готовности к сотрудничеству и приняла на себя обязательства <…>. Эти действия я совершила якобы полтора года назад — в конце августа–начале сентября 2024 года! Я не помнила, что я писала в телеграм так давно».

Одновременно с этим обыски прошли еще у двух адвокатов — Селизаровой, с которой они вели все уголовные дела с начала войны, и Морозова, с которым они защищали Игоря Барышникова.  

«Смысл был в том, чтобы мы с самого первого момента не могли участвовать в процедуре, и Мария Владимировна оказалась без нашей помощи, — говорит Морозов. — Из постановления о разрешении у меня оперативно-розыскных мероприятий следует, что председатель Калининградского областного суда прямо написал: усматривает 275 статью (“госизмена”). Поэтому мы с коллегами считаем, что именно он, Евгений Петрович Быков, — один из участников преследования. Он недавно картину в суде повесил — “Фемида гуманная” называется». 

О том, что у мамы проходит обыск, Славе сказала Селизарова — успела позвонить. Он примчался к Марии, но в квартиру его не пустили. Она только успела сказать сыну, чтобы позаботился о коте — шестнадцатилетнем питомце Димы, который стал «поминочкой»: последней хрупкой связью между ней и умершими любимыми. 

Когда обыск закончился, и Мария своим ключом закрыла дверь, Слава вошел следом. В доме все было перевернуто. 

«Они уехали и маму увезли, — вспоминает он. — Я сел и сидел часа два. Пытался осознать, что делать, как жить дальше. Кот вопил, понимал: что-то случилось, отказался со мной ехать. Я его только через две недели уговорил, забрал с собой. До этого приезжал, кормил, а он жил один и ждал маму. Я бы мог его вытащить, но он же старый — помрет, мама мне не простит. Первые несколько месяцев были самыми тяжелыми».  

25 сентября 2025 года Адвокатская палата Калининградской области приостановила адвокатский статус Бонцлер.

Что известно о деле 

Сначала Марии предъявили обвинение в сотрудничестве с иностранным государством, международной либо иностранной организацией (ст. 275.1 УК). По версии следствия, в 2024 году адвокат, «будучи несогласной с политическим курсом РФ и проводимой ВС РФ СВО» передавала спецслужбам некоего недружественного государства «сведения о сотрудниках силового блока региона, которые становились ей известными в силу адвокатской деятельности». 

В марте 2026 года обвинение ужесточили и вменили Марии «государственную измену», а именно «шпионаж и иную помощь представителю иностранного государства в деятельности против безопасности Российской Федерации» (ст. 275 УК).

На предварительном следствии журналисту «Новой газеты»* стала известна фабула обвинения: Мария по просьбе одного из своих подзащитных переписывалась с неким человеком, который, по версии следствия, оказался представителем СБУ. По времени это совпадало с ее участием летом и осенью 2024 года в защите на стадии следствия по делу о «государственной измене» калининградца Алексея Кириленко. Его сосед по камере, уроженец Житомира, Иван Квеселевич, которого уже обвиняли в конфиденциальном сотрудничестве со спецслужбами Украины, попросил Бонцлер представлять и его интересы. 

Мария согласилась, с ней встретилась мать Квеселевича и попросила, чтобы с адвокатессой в телеграме связался его двоюродный брат. Следствие утверждает, что им оказался некто Дячук, якобы сотрудник СБУ. А после Марию не допустили на свидание к Квеселевичу в СИЗО, сообщив, что он отказался от ее услуг. Позже стало известно, что Квеселевич заключил досудебное соглашение со следствием, и суд приговорил его к 2,5 годам лишения свободы — срок ниже низшего предела с учетом «сотрудничества с правоохранительными органами». 

В своем последнем слове Бонцлер сообщила, что поводом для преследования стало обсуждение данных**, открытых в ходе судебных заседаний. В частности, об аресте и месте содержания четырех обвиняемых по статьям* об оправдании терроризма, шпионаже и конфиденциальном сотрудничестве с иностранным государством.

Илья Сидоров, адвокат Марии из Московского отделения Центра международной защиты, комментируя в СМИ обнаруженную переписку с неким «сотрудником СБУ» и обвинение в госизмене, заявил, что оно «основано не на каких-то открывшихся за время следствия новых фактах и обстоятельствах, а только на результатах экспертизы, проведенной калининградским управлением ФСБ. Все строится целиком и полностью на их, сотрудников УФСБ, предвзятом мнении».

«Приведу вариант гипотетический, который используется как лекала во всех таких уголовных делах, — в свою очередь говорит Морозов. — Есть государственный орган, который заинтересован в привлечении человека к уголовной ответственности. На него начинают собирать информацию, а человек кристально чист, даже булочки в магазине не украл! Есть такое понятие в оперативно-розыскной деятельности — оперативный эксперимент. Другому человеку с зависимостью предлагают освобождение от ответственности, и склоняют его к участию в оперативно-розыскной деятельности. Говорят: “Вот есть телеграм, мы хотим, чтобы вы начали переписываться с человеком, а потом предоставите доступ к телефону, мы сделаем, что нужно, где-то может, даже подправим, кто будет проверять. А вам за сотрудничество меньше дадут”». 

Зелинская вспоминает, что видела сон, где Мария «очень красивая и довольная, с детьми»: «Но стоит на фоне администрации области. Сказала, что ее еще в ноябре отпустили. Это меня насторожило. А через несколько дней у нее адвокатов отстранили». 

2 сентября 2026 года Мария осталась без защитников. Суд отвел последнего из трех, работающих с ней по соглашению, — Романа Морозова. То же ранее произошло с адвокатами Ильей Сидоровым и Александром Чаузовым. Причиной отвода во всех случаях стал их отказ давать подписку о неразглашении гостайны в засекреченном деле.

Мария обратилась к адвокатскому сообществу Калининградской области с просьбой не принимать заявки о назначении ей других адвокатов: по ее словам, в деле нет материалов, которые могли бы быть засекречены. 

Адвоката ей все равно назначили, как того требует УПК. Но на последних заседаниях не присутствовала уже Мария — ее удалили из зала во время одного из сентябрьских слушаний.  

«Зимой была задница» 

Есть городская легенда, что калининградское СИЗО №1 — это здание кенигсбергского гестапо. Это не совсем так: дом, где при нацистах действительно размещалось гестапо, стоит рядом. После войны его отдали НКВД. Сегодня здесь находится управление ФСБ по Калининградской области, причем в январе 2017 года пользователи Google Maps обнаружили, что кто-то переименовал его в «Управление Гестапо Восточной Пруссии». 

А вот бледно-зеленое здание изолятора сразу строилось как немецкая тюрьма. Его зарешеченные окна выходят на центр города. В примыкающем доме находятся университет, модный итальянский ресторан и коктейльный бар.

В СИЗО №1 Мария сидит с мая 2025 года —  на пятом этаже в одиночной камере. По закону адвокатов содержат отдельно от других заключенных. Это мужской следственный изолятор, и она там единственная обвиняемая женщина.

Хайруллин, который за время своего заключения и активной помощи арестантам уже кое-что разузнал про местные изоляторы, говорит, что этот — самый сложный: «Передачи портят, сигареты ломают в крошево. Ну, Мария Владимировна, слава богу, не курит. Ее держат на пятом этаже. Там летом очень жарко, а зимой холодно. Плюс проблемы с медициной — ее практически нет».  

Когда Марию перевели в новую камеру, она ее скромно обустроила: на боковую панель холодильника повесила фотографии детей и внуков, на полку поставила два снимка — алтаря своего духовного учителя и дерева туласи. 

«Религия — это стержень, который ее сейчас спасает, — считает Герцик, — потому что в условиях, где она оказалась, чтобы выжить, нужно иметь стержень». Герцик нарисовала для нее цветок магнолии, выслала письмом, но картинку так и не передали.  

Вход в комнату приема передач находится с другой стороны улицы. Комнатка выкрашена в холодный больничный, внутри стоит едкий химический запах. По бокам узкие лавки, столик, на который выкладывают продукты. Окошко приемки маленькое, у него жмутся друг к другу люди. В основном, женщины. 

Люди выкладывают коробки с крупами (все это нужно пересыпать в мешки), пластиковые упаковки с заранее перелитой сгущенкой (жестяная и стеклянная тара строго запрещены), овощи в заводских упаковках (их разрежут на маленькие кусочки, Вадим Хайруллин мне потом скажет, что овощи и фрукты в этом СИЗО доходят арестантам в виде «компотной смеси»). 

С женщиной по ту сторону окошка ругается коротко стриженный мужчина в кожаной куртке: «Список дайте мне, пожалуйста, который я вам давал. Где список вещей? Сумку черную вы мне отдали. Это не тот акт, там должна быть куртка, штаны. К этому акту был приложен лист рукой написанный! Да я что, на пьяного похож?!» — он нервно стучит по столу. Его очередь к окошку подошла несколько минут назад. 

Слава пожимает плечами: новичок. С ними очередь всегда идет медленнее — люди еще не знают всех правил и не успели приноровиться, к тому же в первой передаче обычно много всего: не только еда и одежда, но и кипятильник, например, или чайник.

Слава приезжает сюда каждый вторник. Приемка работает еще и по четвергам, но врач, через которого можно передать лекарства, находится тут только один час и только один день в неделю, а препараты для мамы — до четырнадцати разных — нужно передавать регулярно. 

Сегодня врача почему-то нет, Слава оставляет письменную заявку.  Мы ждем всего полтора часа, но зимой, говорит Слава, «была задница»: приходилось приезжать с братом в три часа ночи, чтобы успеть передать что-то в тот же день. Однажды ждали с шести утра до четырех часов дня. 

Никакой одежды Марии не выдают — все вещи, вплоть до нижнего белья Слава покупает сам. На передачи уходит около тридцати тысяч рублей в месяц. Лимит передачек на человека — тридцать килограмм в месяц. 

Часть продуктов Марии передают преданные — она вегетарианка, почти ничего из тюремной еды ей не подходит. Вера узнала об аресте Марии летом 2025 года: не пропускающая раньше ни одной службы женщина перестала появляться среди преданных. 

«Потом уже я выяснила, что она смело защищала людей, которые против войны, и что ей вменяют “госизмену”, — говорит она. — В общине это не обсуждают, тему политики там стараются вообще не поднимать, чтобы не возникало острых моментов. Люди [в стране] разделились — то же самое происходит и у нас. В общине ей сочувствуют, но находятся те, кто не поддерживает то, чем она занималась. Я поддерживаю. Наш гуру тоже осуждает эту войну».

Вайшнавы отправляют со Славой прасад — освященную еду, веганскую колбасу и сыр, овощи и фрукты. Вера сама делает печенье: когда узнала, что у Марии развился диабет, стала заменять обычный сахар кокосовым или сиропом топинамбура. 

«У нас в пенитенциарной системе нет вегетарианства, и религии, кроме православия, — говорит Слава. — Кришнаиты в тюрьме [будто] не сидят. Духовный наставник к маме попасть не может. Мы обращались к главам [кришнаитской] общины, но они от всей этой ситуации дистанцировались».

Долго им не давали свиданий. Сейчас дают: стеклянную кабинку с телефонной трубкой, куда Слава с трудом помещается. 

«Отрыв от семьи, от обыденности, женщина переживает почти терминально, — пишет “Гласной” Мария. — Одна моя подруга, 54-летняя медсестра, которая в СИЗО просидела всего четыре месяца, уже на свободе показала мне болт, который вывернула из какой-то мебели — она этим болтом хотела перебить себе сонную артерию, если получит реальное наказание. Поэтому я всегда с трепетом относилась к женщинам в тюрьме. Это неправильно. Женщина и тюрьма —  несовместимы. 

Больше всего страдаю от разлуки с преданными и духовным учителем, невозможности учиться и учить. Очень трудно без возможности ухода за собой — как без ухода за волосами, без ухода за ногтями? Без косметики? Мне 66 лет, возраст, когда надо постоянно за собой ухаживать. Люди, которые давно меня не видели, утверждают, что я изменилась внешне до неузнаваемости. Я это понимаю и мне больно. Очень не хватает общения с сыновьями и внуками». 

Старшему внуку Марии 16 лет. Он знает, где бабушка. Когда-то он хотел пойти на юридический факультет, как она и папа (оба получили второе высшее), но после ареста Марии больше не хочет. Слава тоже разочаровался в юриспруденции.

«Еще лет десять назад, когда я учился, мама объясняла, что к суду нужно относиться уважительно, — говорит он. — Думали, когда она отойдет от дел, я ее заменю. Сейчас я посидел на заседаниях и понял, что не смогу: это не правосудие, а деградация права, оно не вызывает уважения, к судье не хочется обращаться “ваша честь”».

Младшей внучке Маше девять. Где бабушка, она спрашивает каждый день. Родители ей объяснили, что та болеет и уехала лечиться, но они еще обязательно увидятся. Слава сначала был резко против, хотел ей все рассказать, но жена остановила: «Подумай, что она скажет одноклассникам: у меня бабушка в тюрьме? Дети очень жестокие». 

До всего произошедшего и у Славы с мамой были разные политические взгляды. Они спорили с начала войны, пока не решили вообще не говорить в кругу семьи о политике. «Я за Путина голосовал все эти годы, — говорит Слава. — Мама рассказывала: этого пытали, другого в лес возили, третьему дело сфабриковали. Я говорил: мам, ну что за глупости, такого не бывает. Ты защищаешь человека и поэтому ему оправдания придумываешь. А потом оказалось, все бывает».

В книге «Адвокат» Мария рассказывает про женщину, которая давно работает в изоляторе — фотографирует арестантов. «Я сразу заметила, что ко всем своим клиентам она относится с человеческой и материнской заботой, — пишет правозащитница. — С ней с самого первого мгновения у меня сложились особые отношения. Только взглянув на нее, я увидела в ее глазах смертную тоску. Это была мать, потерявшая своего ребенка. Эта рана никогда не заживает. Я рассказала ей о своей потере, мы вместе поплакали над нашим общим горем». 

«Ее хотят аккуратненько умогилить» 

С первых дней заключения у Марии обострились проблемы со здоровьем. Свое самочувствие и опыт выезда в больницу — туда она попала после того как на прогулке ее оставили мокнуть под дождем, — Мария описывает в повести «Юбилей в наручниках», которую в этом году озвучили ее коллеги. 

Зелинская вспоминает, как на одном из заседаний, пока их еще пускали в зал, во время паузы, когда судья вышел, Мария отошла к стене и легла на голую жесткую лавку. «Она сказала: “Я не могу, меня тошнит. Давление туда-сюда скачет”. Это может убить ее в любой момент, — уверена Зелинская. — Ей обязательно нужно лечить сердце и сосуды. Тюремные доктора маленьким язычком начальству об этом говорят. Требования не освободить, а хотя бы пролечить человека перед судебным процессом».

Из-за диабета, который появился уже во время ареста, у Марии немеют ноги. В 2022 году областная больница уже выдала кардиологический диагноз, с которым содержать человека в тюрьме нельзя, говорит Слава, но «в 2025 году, когда привезли подтвердить диагноз, там сказали: степень не та». 

Роман Морозов планирует подавать жалобу на то, что медико-социальная экспертиза отказала Марии в признании инвалидности. По его словам, кроме прочего, там сказали: «Волосы-то у вас хорошие. Как с такими волосами человек может быть инвалидом?» 

«Ее хотят аккуратненько умогилить, — считает Вадим Хайруллин. — С ней сводят счеты, жестоко сводят, как со своими. Если бы она была силовиком, который пошел против силовиков — это предательство, но она не силовик, чтобы над ней так издеваться. Она сразу была против системы, еще с появления этого государства, когда оно пацанов-срочников решило превратить в пушечное мясо. И Мария Владимировна, как могла, вытаскивала хотя бы тех, кто совершенно к этому не готов».

Смерти нет

В конце августа в одном из светлых залов бизнес-центра «Кварц» собирается несколько десятков людей. Мужчины одеты в просторные штаны и рубашки, волосы некоторых собраны в тонкие косички. Женщины в красивых ярких сари, на их руках браслеты и кольца.  

По воскресеньям Общество сознания Кришны собирается на совместную медитацию, лекции по философии Бхагавад-гиты, пение мантр и праздничное угощение. В день, когда я прихожу к ним, занятия предваряют главный духовный праздник — Шри Кришна Джанмаштами или День явления Кришны.

Я прошу лидера общины поговорить со мной о Марии, которая тоже приходила сюда, танцевала в своем алом сари вместе со всеми, пела мантры и раздавала религиозные книги.  

«Вы освещаете деятельность человека, у которого проблемы с законом, с государством. Поэтому, к сожалению, мы не можем это комментировать.

Но вы можете остаться на службе», — лаконично отвечает он. 

Женщина в длинной юбке играет на фисгармонии, мужчина подхватывает ритм на барабане-мриданге, рядом звенят крохотные тарелочки-сагаты в руках женщины с темными глазами. Алтарь в цветах. На алтаре — изображения божеств и снимки духовных  лидеров. 

После службы всех угощают прасадом. Мужчины и женщины разносят людям рис, овощное рагу и фрукты. Вера говорит, что Мария во время служб тоже часто ухаживала за другими преданными, прежде чем ела сама.

«Из ее писем следует, что она не ненавидит никого из тех, кто ее посадил, — говорит Катя Ткачева. — Она не боится смерти, потому что смерти нет. Она пишет сыновьям, мол, что делать с моим телом, я вам сказала. Полагаю, кремировать. У нее такое бесстрашие, равнодушие к физическому телу и господство духа и сознания надо всем».

В СИЗО у Марии отобрали четки, сняли с шеи кантхималы, забрали фотографию духовного учителя. Она сказала Славе, что не будет их ему передавать, пусть пока все это полежит на складе: «Целее будет. Если, говорит, живая выйду, я сама заберу».

«Что я буду делать дальше? Писать, — заканчивает свое письмо “Гласной” Мария. — 

Недавно размышляла над тем, что раньше врачи прививали себе чуму. Так вот я — привила себе тюрьму,

чтобы все это описать подробно и эмоционально (женщина все-таки). Недавно придумала фразу: “Если судьба дает тебе венец героя — бери, даже если этот венец терновый!” Героизм — это не безумная отвага юнцов, это взвешенное, холодное мироощущение опытного человека».  

Вместо отобранных четок она сделала новые из полотенца — оторвала полоску ткани с помощью ложки и завязала на ней 11 узелков. 

Вернувшись из больницы, обнаружила, что в вещах четок больше нет. Пришлось сделать новые, тоже из тряпки-полотенца, но их вскоре изъял охранник — держать в камере самодельные четки не положено. 

Новые она сделала из половой тряпки — единственной ткани, от которой удалось оторвать полоску. Их у Марии пока не отбирают. 

* Минюст РФ считает «иноагентами»
** Принадлежат компании Meta, которая признана в России экстремистской организацией