Училка Сорок лет в российской школе глазами преподавательницы истории из Сибири

«Хроники умирающего времени. Индоктринация идет полным ходом, увы. И она касается не только маленьких. Разбираю с 11-м классом задания по ЕГЭ. Тема — политические права граждан. Говорю им: “Право граждан на митинги и мирные шествия — тоже политическое”. А они смотрят в ужасе на меня: “Митинги — это же экстремизм…” Им 17 лет. Не только мои ученики в школе так реагируют — это тенденция. Знаю, потому что работаю онлайн с другими регионами. Начинаем говорить. Объясняю. Закрывая дверь кабинета». 

Это одна из заметок учительницы истории из небольшого города на Кузбассе Светланы Николаевны. Мы познакомились с ней в марте 2022 года: я приехала в Кемеровскую область писать репортаж о том, как ее жители встретили начало большой войны. Светлана была одной из тех, кто согласился со мной поговорить.

Мы провели за разговорами несколько часов, она приютила меня на ночь, а утром убежала на уроки раньше, чем я проснулась. 

Репортаж вышел, мы с учительницей с тех пор держим связь. Мне пришлось уехать из страны, а ей — уйти в «семиотические партизаны», как, вслед за Умберто Эко, говорит социологиня Александра Архипова*, которую Светлана очень уважает. Моя собеседница родилась в Сибири в конце шестидесятых, я — там же в конце восьмидесятых, но разница в возрасте не мешает нам чувствовать друг в друге родные души. 

Во время первого интервью она в отчаянии говорила: «Не знаю, как сейчас преподавать историю, хотя я мечтала об этом с пятого класса». Спустя четыре года, в 2026 году, Светлана все еще преподает. В том самом месте, где когда-то училась сама. Ходит туда «как в тыл к врагу» и пишет заметки о происходящем в нынешней российской школе и не только, чтобы не забылось. 

«Гласная» публикует монолог учительницы о том, какую историю России рассказывали ей, когда она была советской школьницей, и чему она учит детей сегодня, став свидетельницей исторических перемен в стране.

Эпоха застоя

У меня осталась детская травма из начальной школы. Я была в третьем классе и всегда очень хорошо читала стихи: красиво, звонким голосом. И вот однажды я выучила стих для выступления, на которое надо было надеть белые гольфики. Но у меня не было белых гольфиков, потому что это был страшный дефицит. А у другой девочки были и белые гольфики, и красивые бантики. И ее поставили передо мной, а я должна была из-за нее читать, как будто читает она. Было страшно обидно.

Учителями в моей школе были практически только женщины, а мужчины все были шахтерами, у нас же шахтерский край. Советский Союз нам преподносился как рай на земле. Мы искренне верили, что у нас великая страна, а бедные американцы живут в коробках. Помню, деньги собирали на Анджелу Дэвис, письма в ее поддержку писали. 

Еще помню, как в старших классах, уже в середине восьмидесятых, наша историчка рассказывала, что мы скоро построим коммунизм. Я тогда уже была нонконформистка и выступила в духе: «Да, конечно, коммунизм строим, а мяса нету в магазине». Как она ругалась: «Мы выиграли такую великую войну, а вы о каком-то мясе говорите!» 

Как-то раз в подростковом возрасте мы с подружками, тоже отличницами, должны были выйти в почетный караул у памятника Ленину. Но нас за что-то перед этим наругали, и мы взбрыкнули: «Мы недостойны, не пойдем в караул», — и ушли мыть кабинет химии.

И вдруг нас вызывают, ставят перед всем пришкольным лагерем — это примерно четыре класса — и начинают отчитывать: «Вам! Хотели доверить великую честь! А вы! Так повели себя! Наслушались вражеских голосов! Вот из таких вырастают изменники Родины!» Это был ужас, как на нас орали, а я думала: «Только бы не заплакать». Когда все закончилось и мы вернулись в кабинет, у нас случилась такая истерика. Наверное,

для меня это был поворотный момент, когда я начала презрительно относиться к власти как таковой. 

Нас тогда не выгнали из школы, только пропесочили, зато я помню, как изгнали девочку за беременность. Никакого секс-просвещения не было, поэтому когда подружка поцеловалась с мальчиком, мы на полном серьезе обсуждали, забеременеет она от этого или нет. Мы были дуры, но «правильные», а была ведь и другая сторона у этого невежества. Одна наша одноклассница исчезла после школьного медосмотра, и потом мы узнали, что в школу она больше не ходит, потому что беременна. Это был шок, а учителя потом еще и собирали нас — обсуждать ее поведение. 

Были и хорошие педагоги, в которых меня привлекала чистота, скажем так. Плюс тогда многим казалось, что профессия учителя имеет статус, означает определенную стабильность. В общем, я с двенадцати лет знала, что хочу быть именно учителем истории. Это желание тоже возникло из нонконформизма: у нас историю вела неплохая, но сухая и закрытая учительница, и мне казалось, что рассказывать можно гораздо интереснее. Я тогда и решила, что стану большая и буду учить интересно. 

Перестройка и девяностые

Я поступила в университет на исторический факультет с мыслью, что потом пойду учить детей. Началась реформа школы, и у нас, студентов-гуманитариев, была мечта сделать свою школу, не такую, в какой учились мы. Это было время удивительной свободы. Я до этого, в общем-то, была советской девочкой, и по большому счету верила, что мы живем в самой лучшей стране. Но наступила перестройка, гласность, шла волна десталинизации, и на каждой лекции нам твердили: «А теперь выбросите из головы все, что вам говорили до этого». 

Одно из самых сильных для меня потрясений того времени — «Мастер и Маргарита», я прочитала книгу осенью 1986 года. У меня была буквально одна ночь на это, и я помню, что для меня было грандиозным открытием, что такая литература бывает, что можно так писать. 

Потом до нас стала доходить и другая литература о сталинских репрессиях. Казалось, что теперь, когда мы знаем эту историческую правду, наступит, наконец, настоящая жизнь, ведь не могут же люди быть такими дураками, чтобы не принять эту правду о 30-х годах, не осмыслить ее и не захотеть жить по-другому. Сейчас-то я понимаю, что правда эта мало кому была нужна, и узнал ее узкий слой людей. Но тогда, в 1987–1988 годах, у нас было ощущение надежды. Я думала, что раз все узнали правду, то — сейчас смешно говорить! — мы сможем построить демократическую страну. 

Хотя наши представления о демократии были наивными, мы же в этом плане неграмотные были. Когда начались экономические реформы, мы искренне верили, что зайдем в магазин, а там все будет (героиня усмехается — прим. авторки). Деньги тогда очень быстро обесценились. 

У меня есть несколько ярких воспоминаний из времени, когда ребенок уже родился. Жили мы в студенческом общежитии, и там всегда была куча детей. Почти все девчонки примерно в это время рожали.

Если после третьего курса у тебя еще не было ребенка, значит, ты убогая какая-то.

И это был такой естественный процесс — еще учась в универе родить ребенка. 

Мы, наверное, были более традиционными девочками, с установками, перешедшими от родителей, что надо родить в 21 год, а в 22 — это уже поздно. С тех пор жизнь все-таки сильно изменилась. И, на самом деле, меня очень радует, что сегодня молодые люди имеют к этому более серьезное и осознанное отношение. 

Отец ребенка тоже был студентом, но подрабатывал в стройотрядах — им тогда платили неплохо. Поскольку я еще училась в универе, мне платили стипендию. Какое-то детское пособие один год я получала. Успела захватить талоны на детские вещи, мне их выдали на 130 рублей. У меня тогда возникла мысль: «Боже, как дети дорого обходятся». 

Помню, день в 1991-м, кажется, году, когда цена на молоко менялась на глазах. Утром была одна, к вечеру повышалась. Еще почему-то помню, как в торговом центре были только мандарины, и мы пекли шарлотку с мандаринами каждый день. 

1992 год запомнился тяжелым. Как раз таки гайдаровские реформы начались, появились первые ларьки, и я увидела на витрине банку «Нескафе».

Я подрабатывала бухгалтером в частном предприятии, и зарплата у меня была 90 тысяч рублей, а банка «Нескафе» стоила 15 тысяч рублей — такие цены были. 

Ребенок тогда пошел в садик, и детям там выдали новогодние подарки, а в них — мармеладные червячки, чупа-чупсы, которых мы раньше не видели, — из зарубежной гуманитарной помощи, как я думаю. Помню, как мы с девчонками сшили для него из моей старой шубы большого игрушечного медведя и под елку положили. Восторга было!

После университета я еще несколько лет не возвращалась на Кузбасс и не работала в школе. Но потом поняла, что ребенок скоро пойдет в первый класс, и ему нужна определенная стабильность, а мне — помощь моей семьи. С его отцом мы к тому моменту уже разошлись. 

Я пробовала торговать пуховиками, заниматься коммерцией — не понравилось, хотя, в принципе, получалось. Попробовала пойти в бухгалтеры — тоже оказалось не мое. Хотелось учить. Когда я вернулась домой в 1994 году, то была на распутье, в какую школу идти. И оказалось, меня очень ждали в моей школе, потому что я была единственным историком. Меня туда за руку привела моя учительница. 

При этом шахтерам, бюджетникам тогда не платили месяцами. Помню, шли забастовки, «рельсовая война». 1995–1998 годы были для меня самыми страшными. Наверное, тогда спасло в чисто физиологическом плане то, что в школе были так называемые «гимназические» классы». И я работала во всех этих классах. А там платили живые деньги. Помню, купишь мешок муки и полтора месяца из нее хлеб печешь. Спасал и огород: ели то, что собирали. Я думаю, не только в Кемеровской области так было. 

К 1 сентября 1998 года нам не платили зарплату девять месяцев. Знаешь, почему в Кемеровской области так любили Тулеева? Когда его назначили, нам выплатили долги по заработной плате, и с этого момента финансовая ситуация в целом начала налаживаться. Правда, я всегда много работала.

Уроки нового времени

Я помню свой первый урок. Он прошел в стиле Нестора Петровича из фильма «Большая перемена». Там молоденький учитель приходит в школу рабочей молодежи и начинает вести урок, пытаясь строжиться. Мне было 25 лет, я была худая, в огромных очках. Пришла в 10 класс, и большинство сидящих в кабинете были больше меня. Настроившись на то, что буду строгой и правильной, буду нести доброе и вечное, я полночи учила, чтобы никуда не подглядывать, зашла к десятиклассникам, потребовала открыть тетради и начать вести конспект. 

Тема была из всеобщей истории — образование Германской империи, как сейчас помню, в 1871 году. И вижу, что они на меня смотрят как-то странно. Выяснилось, что весь предыдущий год у них не было истории в принципе, и они не имеют ни малейшего представления, о чем я говорю. 

Сейчас дети обычно попадают ко мне с пятого класса, когда приходят из началки, и мы с ними изучаем античный мир, Египет. Отечественная история начинается в шестом классе. Я рассказываю про первых князей — про Рюрика, Ярослава Мудрого и до Ивана Грозного, говорю о том, как образовалось государство, о политической раздробленности. Но пока дети маленькие, больше останавливаюсь на культурном моменте: искусство, архитектура, яркие личности. 

Что интересно, по нынешним методичкам нельзя употреблять выражение «Киевская Русь» — у нас теперь «древнерусское государство».

Если учесть, что я переобъездила всю Россию и не только, то про Древнюю Русь я рассказываю им, показывая фотографии, которые сделала в этих путешествиях. Учебники мне для этого не нужны. 

Сама я люблю XVII век — от первых Романовых, после Смуты. Это был важный этап выбора, который делала страна. С детьми мы начинаем обсуждать политику класса с восьмого, когда доходим до Петра I и имперского характера его завоеваний.

Проходим XIX век, декабристов — их нам всю жизнь преподносили как героев, но в Госдуме их теперь обсуждают как преступников, которые выступили против власти. А мне нравятся слова Натана Эйдельмана: «Декабристы — это историческая случайность, обросшая литературой». Мы выросли на флере романтики декабристов, и для меня они никакие не преступники.

Про 70-е, брежневские годы я люблю проводить семинар «Застой или стабильное благополучие?». Ради этого я много лет подряд просила детей побеседовать с бабушками-дедушками и записать их воспоминания. И вот недавно бабушки-дедушки начали выдавать ответ, что было только хорошо. Все забыли дефицит, но помнят, что это было время, «когда мы были сильные и нас все боялись».

Так-то двадцатый век прекрасно можно изучать по книгам и документальным фильмам. Есть потрясающая книга Роберта Конквеста «Жатва скорби» про украинский голод 1932–1933 годов, отрывки из нее, письма тех, кто это пережил, напечатал журнал «Новый мир» в 1989 году. Каждый раз, когда мы доходим до этой темы, я их зачитываю, и дети всегда плачут, и в 2022 это не закончилось, мы продолжаем обсуждать эти свидетельства на уроках.

Можно было бы включить им фильм про голод в Поволжье Архангельского* и Курникова*, про репрессии мы с ними «Колыму» Дудя* смотрели — но сейчас, конечно, проблематично стало такое показывать, потому что всех записали в иноагенты. По фамилиям их называть нельзя, поэтому мы с некоторыми ученицами говорим полунамеками: «Как сказала Екатерина Михайловна* (или Тамара Натановна*) в последней передаче…»

В общем, стало очень тяжело вести двадцатый век, фактически невозможно. И по мне это едет трактором.

СВО и ЕГЭ

История — пока не обязательный для ЕГЭ предмет, и она нужна далеко не всем, но она станет обязательной для ряда гуманитарных специальностей. Дети, которые готовятся ее сдавать в 11 классе, приходят ко мне как к репетитору. Я их спрашиваю: «С какой целью вы учите историю? Зачем сейчас? Может, попытаться что-то другое найти?» Кто-то не может разобраться со сложными предметами типа физики и химии, а другие делают этот выбор осознанно, потому что мечтают поступить на юридический. И вот здесь приходится, если честно, балансировать и вводить двойные стандарты: говорим мы одно, а писать на экзамене надо другое. Двоемыслие закладываю.

Классический пример: индустриализация, коллективизация и их последствия. Иной раз, когда мы это проходим, у детей слезы наворачиваются, потому что я рассказываю, как все было на самом деле: «Услышали, записали для себя? А теперь давайте попробуем высосать из пальца, что хорошего было в этом процессе». Что ребенку необходимо написать в ответе? Что было создано огромное коллективное хозяйство, что в колхозах появились машины, промышленное производство хлеба, социальная инфраструктура.

В ЕГЭ просят положительный нарратив, особенно когда оценивается советская история.

А за «неправильные» ответы могут снизить баллы. Дети, конечно, подстраиваются. 

В ЕГЭ есть задание* про СВО — про так называемых героев «спецоперации». Я этот материал не даю принципиально, отдаю «на самоподготовку».

У меня была ученица, которая ко мне ходила три года, потому что мечтала стать юристкой. Ее учительница в школе была абсолютно зиганутая и зомбированная. Когда война началась, девочка у меня плакала. Она — уникальная умничка — в конечном итоге уехала учиться в другой город и собирается в адвокатуру. Говорит: «Я не знаю, останусь я в этой стране или нет, но если останусь, то рано или поздно мои знания пригодятся: я буду защищать хороших людей».

Но дети тоже меняются. Раньше они смотрели то же, что я смотрю в ютубе, и мы могли это обсуждать на уроках. А теперь могут и донести за такое.

Ко мне тут ходил на занятие один ребенок, а у меня дома стоит стеллаж с книгами: одна полка — Улицкая, другая — Быков и так далее. Он на это смотрит и говорит: «А вы не боитесь, что на вас могут донести за такие книжки?» Я смеюсь: «А кто? Ты, что ли, донесешь? За домашнюю библиотеку пока не арестовывают». 

Кузбасс — жопа

Я помню, 23 февраля 2022 года, уже ближе к ночи, завуч по воспитательной работе скинула учителям директиву: обратиться к понимающим родителям с просьбой присоединиться к флешмобу — сделать фотографию с российским флагом и хештегом «Своих не бросаем». Я в ответ прочитала небольшую лекцию: «Не позорьтесь! Историю почитайте, желательно за 1939 год, пакт Молотова — Риббентропа». И легла спать, отключив телефон. 

А утром у меня была запланирована контрольная работа первым уроком. Я дала детям задание и поняла, что телефон с утра не пикает, включила, смотрю сообщения, поднимаю глаза и говорю: «Дети, я не поняла, а что, началась война?» Они на меня смотрят: «А вы не знали?..» У меня истерика, я реветь. Спускаюсь к подружке: «Война началась». Тут подходит наша коллега: «Ну и правильно, хохлов этих разбить надо, сколько можно нас унижать!» 

А я плакала-плакала-плакала несколько дней. Меня убивала мысль, что там гибнут дети, женщины, старики, что мы теперь нигде не желанные. Но никому это не было интересно. Все шутили о том, что Сибирь у Христа за пазухой, до нас не долетит. 

И я говорила коллегам, что мы никогда теперь не будем жить нормально, будет намного хуже, а они с бравадой отвечали: «А что, нам привыкать плохо жить?»

Вот эта готовность жить плохо удручает.

Даже одна ученица недавно сказала: «Ну, ничего, насадим картошки». Я говорю: «Картошку сажать — это полбеды, а зубы ты будешь теперь лечить цементом. Лекарств тоже не будет».

Помню, пришла в парикмахерскую в марте 2022, меня стригла молодая, милая женщина, с которой мы разговорились о том, что цены растут. И тут она выдала, я чуть с кресла не упала: «Господи, когда же эти украинцы успокоятся?» Я молчу, она продолжает: «Их же ненавидит уже весь мир. Понаехали в разные страны! Как почитаешь, люди уже стонут!» Я так очень осторожно говорю: «А вы уверены, что ненавидят украинцев? Может, нас ненавидят?» И она так искренне ответила: «А нас-то за что?!» Полное отсутствие критического мышления. Я думаю, это пропаганда и телевизор, они его правда много смотрят.

Или еще мое любимое манихейство у людей: «Закрыли Европу — ну, напугали, мы и так никуда не ездили!» Но это же ваш выбор! А я ездила! А они правда никуда не ездят. Максимум — в Египет или Турцию слетали в отель «все включено». По стране тоже никто не ездит. Только на дачу. Деньги есть у них, они просто не ездят. Зато учительницы помешаны на уколах красоты и подтяжках лица.

И вот дроны долетают уже до Сибири, а я испытываю нехорошее чувство, злобное удовлетворение, когда знакомые и коллеги вспоминают: «Ты же говорила, что так и будет…» То есть до некоторых начинает доходить, но причинно-следственные связи не включаются все равно, потому что

в том, что доходы падают, качество жизни падает, у них «виновата Украина» или американцы. У людей каша в голове. 

У нас учится колоссально много детей, отцы которых на войне. У некоторых уже погибли. Есть несколько семей, где женщины успели по второму разу выйти замуж: первый муж погиб, второго тоже туда отправили. Расчеловечивание страшенное и отупление. Давление идеологизации огромное. 

Одна моя бывшая родительница открыто занимается вербовкой. Она просто вылавливает парнишек молодых и получает за это бешеные бабки. Вот настолько ценность жизни сейчас нивелирована!

Вырастает поколение, которое другой жизни не знает и которое кроме телевизора ничего не видит. Да и вообще мы тут вымираем. Люди массово уезжают, работы нет, шахты закрываются*. Так что грустная ситуация, конечно, и ощущение безнадежности от того, что людей целенаправленно загоняют на войну.

---

P. S. «Вам кажется, что вы одна, но это не так»

Весной 2024 года я оказалась с Екатериной Шульман* на одной конференции. Зная, что выступления Шульман очень поддерживают Светлану Николаевну, я попросила ее записать для учительницы из Кузбасса «кружочек» в телеграме. Обычно я так не делаю и к незнакомым людям не пристаю, но тут это показалось уместным, потому что Светлана Николаевна грустила, и хотелось ее подбодрить. 

И Екатерина Михайловна согласилась:

«Мы находимся в городе Париже и хотим вам передать привет в вашу Кемеровскую область, в вашу среднюю школу, в которой вы продолжаете героически трудиться. Очень важно, чтобы были такие люди, как вы, чтобы они по возможности продолжали делать то, что делать необходимо. Я понимаю, что это тяжело, и, может быть, настанет момент, когда это станет невозможно, надо иметь в виду такую вероятность. Но пока можно продолжать — все-таки очень хочется, чтобы было кому продолжать, — обратилась она к учительнице. — И еще одну вещь скажу. Вам наверняка кажется, что вы одна такая на всю школу, на весь город, на всю Кемеровскую область. Но это не так. Мы это знаем по косвенным и прямым признакам. Многие молчат, но думают так, как вы». 

Лучше и не скажешь.

* Признаны в Российской Федерации «иностранными агентами».