Я злюсь — значит, я существую Шесть историй о пользе женского гнева

Женской злости привыкли бояться. Ее проявления называют истерикой, скандалом, неадекватностью. Женщины из Петрозаводска исследуют злость через творчество. Уже девять лет они выходят на сцену, чтобы рассказать друг другу о материнстве, работе, теле, насилии, любви, боли и связанных с ними эмоциях, которые в патриархальном обществе принято скрывать. «Гласная» публикует истории из проекта «Наговорила» — о том, почему женщины так долго терпят домашних и не только тиранов, и что происходит, когда злости не хватает или когда терпение заканчивается. А психолог объясняет, почему злиться — это хорошо.

«Наговорила»: театр, терапия, девичник

Несмотря на критику феминизма в публичном поле, фемсообщества в России собирают сотни женщин в клубах, кружках, на воркшопах и семинарах. Некоторые форматы еще и становятся площадкой для высказываний участниц.

Городскому девичнику «Наговорила» в Петрозаводске уже девять лет. Это женский документальный театр, в котором каждая может выступить в роли драматургини, прислав текст на заданные темы: «Мое тело ― мое дело», «Мой бывший», «Больничные истории», «Ты же девочка», «Яжмать», «Сильная, независимая» и другие.

Сначала руководительницы проекта собирают истории, которые приходят не только со всей страны, но и из-за границы, затем редактируют их под читку. В назначенный день ведущая, зоозащитница и продюсерка Александра Сухова*, актриса театра драмы «Творческая мастерская» Виктория Федорова и актриса Национального театра Карелии, певица и композиторка Ксения Коган* читают их вслух. Каждый месяц в проект приглашают двух новых актрис из петрозаводских театров. 

Авторки историй могут остаться анонимными для широкой публики, и это позволяет им высказываться предельно откровенно. Но случаются и такие читки, когда авторка тоже выходит на сцену и обсуждает со зрителями то, о чем написала.

После девичников зрительницы часто говорят организаторкам, что это сродни групповой терапии, когда можно в поддерживающем безопасном пространстве «пролечить» свою боль.

Сообщество «Наговорила» ― это не только дружное комьюнити на две тысячи человек, но и пример успешного бизнеса: с налогами и запатентованным названием, с несколькими филиалами. Девичник на тему женской злости прошел в Петрозаводске и в Будве, в Черногории, где живет одна из основательниц проекта, редакторка «Гласной» Наталья Севец-Ермолина**.

С разрешения основательниц проекта и авторок «Гласная» публикует подборку историй о том, как злость становится топливом для борьбы за женские права.

«Мне повезло»

Аня, 32 года, Омск — Москва

Вот мне четыре или пять. Мы пришли из гостей: я, мама и сестра. Папа не пришел, остался в гостях. Мы ложимся спать, и тут ― стук в дверь, который только усиливается и переходит в попытки ее сломать. Я прячусь под одеяло — дальше провал. Мы сидим в гостиной у нашей соседки сверху, там мы пожили еще день или два.

Мне семь. Мы переехали в другую квартиру и теперь живем на втором этаже. Отца нет четыре дня, мы знаем, что это означает: он придет или сегодня, или завтра ночью. Он не залезет в окно, а еще у нас крепкая железная дверь. Он приходит ночью, стучит в дверь, безуспешно пытается сломать. Его друзья помогают ему залезть на балкон. Окно разлетается. Дальше его невнятные крики, потом он избивает маму и сестру. Меня никогда не трогает — мне повезло.

Мне 12. Сестра приходит домой и плачет: ее изнасиловали. В полиции винят ее, всё по классике: сама хотела, сама пошла, сама, сама. Но заявление принимают, насильника находят, а потом просят сестру забрать заявление — ведь у него семья, жена недавно родила. Ему дали год.

Мне 15. Мы живем в Москве. Моя подруга В. пошла на вечеринку, выпила, и какой-то парень этим воспользовался. Она говорила ему, что она девственница и не хочет этого. Рассказывать маме она не станет, она же была пьяная и вообще должна ночевать дома у другой подруги, а не на вечеринке. Я тоже должна была пойти, но меня не отпустили с ночевкой к подружке. Мне повезло.

Мне 16, и я просыпаюсь у сестры дома от странных ощущений: меня гладит по ноге ее муж. Замираю, делаю вид, что сплю, переворачиваюсь и отодвигаюсь подальше от края. Так повторялось несколько раз, даже если я плотно закрывала дверь в комнату. Больше не оставалась у нее дома. Рассказала маме. Сестре решили не говорить. Выяснилось спустя много лет, что он приставал и к лучшей подруге жены, она побоялась рассказывать. Он помер в прошлом году от рака и оставил сестру с огромными долгами.

Мне 24. Я стюардесса, и в самолете из 200 пассажиров найдется один, который считает возможным типа случайно задеть меня рукой в области жопы. Чем больше самолет, тем больше дебилов. Старший бортпроводник говорит, что мы можем заняться сексом в туалете прямо сейчас и никто не узнает. Я говорю, что у меня есть парень. Он говорит: «Ничего страшного». Настаивал, зажал на кухне и пытался задрать юбку. Мне повезло, помешали очевидцы.

Другая командировка: я с девчонками пошла в клуб, за нами увязались пилоты. Один из них, которого мы только сегодня поздравляли с рождением ребенка, прижал меня к колонне и поцеловал. Я ударила его и разбила губу. Он сказал, что подаст на меня жалобу.

Мне 25, я замужем. В командировке пилот настаивает на сексе, уговаривает, угрожает, что оставит без рейсов. Я пошла жаловаться в службу — сказали: «Если сука не захочет, кобель не вскочит».

Сейчас мне 32. Я ненавижу мужчин. Да, я замужем и очень люблю и уважаю своего мужа. Хорошо отношусь к мужьям моих подруг, их сыновьям. Но всех других я ненавижу. Поэтому я такая злая.

«Гнида Степан»

Жанна, 37 лет, Кондопога

Говорят, что женщина женщине дом. А вот некоторые мужики друг другу ― ссаный гараж.

Я живу в России и никогда не сталкивалась с дискриминацией по половому признаку на работе. Я, разумеется, про нее слышала. Но то было где-то там, в столицах. Это в Москве барышням приходится надевать узкую юбку-карандаш, чтобы скрыть стальные яйца, выращенные в многолетней неравной борьбе с мужчинами. Это в Питере женщине надо пройти 10 ступеней собеседования, чтобы попасть на должность, которую любой мужик займет по звонку.

Так я думала ровно до прошлой недели. И ведь прожила же почти 40 лет в наивной уверенности, что меня ценят за интеллект, профессионализм и трудоспособность и дальше будут ценить в нашем маленьком городе, где профессиональные сообщества знают не только твое имя, но и имя твоего кота. Но хуй там плавал.

А началось все с того, что в компании завелась гнида. И как я только ее проглядела? Ведь еще бабушка, царство ей небесное, говорила, что вшей и гнид надо вычесывать мелким гребешком, а если не получается, то бриться, не дожидаясь распространения заразы.

Гниду звали и зовут Степан. Мы периодически называем его «конченый» или «паскуда» для разнообразия и чтобы ранжировать мразотство его поступков.

Гнида обладает недюжинной фантазией при абсолютном отсутствии совести.

Год назад он попытался поднять на меня свою гнилую ручонку, за что был послан ко всем чертям

и получил выговор от начальства, которому я доложила о происшествии во всех красках. Успокоился ли он после этого? Конечно же нет.

Неделю назад он приперся ко мне на рабочее место и начал угрожать. Фразу «Ты у меня допрыгаешься» я считываю как прямую угрозу жизни и здоровью, что бы там ни говорили другие мужики и мудаки. Разумеется, и об этом инциденте я доложила руководству. Отчитали ли его после этого? Конечно же нет.

Еще через пару дней он из-за ошибки нанес компании финансовый ущерб. Уволили ли его после этого? Конечно же нет. Зато меня шеф Роман Евгеньевич вызвал в кабинет и на голубом глазу заявил, что ему «проще уволить нас обоих», потому что ему надоело, цитирую, «что вы постоянно собачитесь».

Зачем защищать сотрудника-женщину? Зачем принимать меры? Зачем выстраивать коммуникацию? Если можно просто уволить меня, человека с 20-летним стажем в профессии, с комментарием «Ты мешаешь работе компании». Я мешаю. Я! Не гнида Степан, который просирает деньги компании и ходит по конторе с напыщенно-надменным видом. А я, которая заявляет о своих правах и требует справедливости по отношению к уебкам.

Моя сестра сказала мне в ответ на эту ситуацию: «Полюби своего врага». Нет, дорогая моя. Таких, как он ― трусов, лжецов и клеветников, — надо бить по видному месту. Не подставлять левую щеку после правой, а если и подставлять, то только для того, чтобы взять разгон и зазвездюлить ему с разворота.

«На страже девственности»

Динара, 56 лет, Алматы

С самого рождения меня, как и многих женщин планеты, поставили охранять мою девственность. А еще к ритуалу прилагались стыд и вина.

В 18 лет я влюбилась второй раз в своего одноклассника (первый раз он мне понравился в школе). Но быстро разонравился. И вот мы снова встретились на свадьбе сестры, а потом была романтичная ночь, когда мы, взявшись за руки, гуляли до пяти утра. А после пошли к нему домой и, прячась от дедушки, сидя на полу возле холодильника, пили шампанское и ели клубнику. Эта ночь до сих пор в памяти: мы, два ребенка, невинно пытаемся повзрослеть. В эти самые минуты во мне просыпались совершенно новые чувства.

У нас случился очень бурный роман, но и тогда, и сейчас я понимала, что это были первые детские и совсем не окрепшие чувства. Каждый день я убегала на свидание и слышала массу поучений от матери, что там, между ног, у меня вся моя ценность и никто не смеет прикасаться к ней до замужества.

Как меня это унижало и как это было оскорбительно, трудно передать, но многие из вас помнят такие моменты и поймут меня. В 18 лет я обижалась на мать: она считала меня гулящей, проституткой и шалавой, из-за того, что у меня была любовь с таким же 18-летним ребенком, как я.

Мать стояла на страже девственности не ради меня, а ради хорошего мнения окружающих о ней самой.

Спустя три месяца бурных свиданий и возвращения домой с цветами, зацелованная и счастливая, я каждый раз видела злющую мать и отчима, который проверял мои постиранные трусы и настраивал мать против меня, рассказывая ей разные сценарии того, как я уже давно живу половой жизнью. В один такой день мать стала орать и требовать признаний, что я давно не девственница и трахаюсь с одноклассником как последняя гулящая тварь. И тут я не выдержала и разозлилась на мать, на отчима, на этого парня и свою девственность и выпалила в ярости: «Да, я давно не девственница, я давно с ним этим занимаюсь самым изощренным способом, и живите теперь с этим».

И в этот момент мать хватает меня за руку, тащит на остановку, мы садимся в автобус и едем к моему парню. Я реву и умоляю не делать этого. Но бесполезно: мать затаскивает меня волоком к ним в дом и требует немедленно жениться.

Как ни странно, дедушка моего парня сразу же согласился на свадьбу, он воспитывал его один, и уже через месяц нас поженили. Непутевую дочь выселили из семьи тут же, я жила у будущего мужа, сама сшила себе платье и замуж выходила помпезно, в семью, которую я совсем не знала.

Через полтора года мы разошлись, а мать шипела, как змея, мне на ухо: «Зато замужем была, зато не на помойке девственность потеряла».

После всего случившегося я пережила массу тяжелых трагедий, в том числе групповое изнасилование одноклассниками, которое заказал и оплатил мой тот самый первый муж.

Когда моей дочери исполнилось 14 лет, я ей рассказала про этот эпизод из своей жизни и сказала, что мне не нужна ее девственность, я хочу, чтобы она была счастлива. Дочь так и поступила: уехала в Грузию с мужчиной старше ее на 16 лет, год они жили в Алматы, два ― в Грузии, после этого поженились и уже 10 лет живут вместе в Тбилиси в счастливом браке.

«Такая терапия»

Аля, 45 лет, Петрозаводск

Мне было 25 лет. На фоне очень сильного стресса, связанного с состоянием близкого человека, у меня отказала спина. Адские боли в пояснице, головные боли, состояние ― не разогнуться. Я пошла к именитому и хорошему специалисту. Завполиклиникой. По рекомендации и знакомству. Просто так к нему было не попасть.

В первый прием он выслушал меня, попросил раздеться, бережно осмотрел и сказал, что мое состояние на грани. Нельзя медлить, иначе больница скоро пополнится на одного пациента. Заявил, что мы начнем с иглотерапии. Я очень обрадовалась. Слышала на тот момент об иголках, но никогда не пробовала.

Я пришла на следующий прием. На первом он был с медсестрой, а тут один. Сказал проходить за ширму, я услышала, как он моет руки и закрывает кабинет на ключ. Конечно, я не обратила на это внимания. Я разделась до трусов, и он поставил мне иглы на все тело.

Я лежала как заколдованная принцесса в хрустальном гробу, двигаться было нельзя.

Он начал вести со мной беседы про меня, мое состояние, личную жизнь, отношения с мужчинами. Он еще и психотерапевтом был. Говорил о том, что мне надо научиться максимально расслабляться, что это очень важно для здоровья. Он стал меня гладить. Потом расстегнул штаны и вытащил свой член. Маленький и мягкий. Стал водить им по мне, а потом ушел за ширму и подрочил. После сеанса сказал, что это такая терапия. Что он очень хочет мне помочь. Что я не должна стесняться.

Вы скажете, ну надо было сразу трубить во все трубы. Писать заявы и так далее. А мне было страшно. Он хорошо знал мою маму, уважаемый человек, известный в городе врач, примерный семьянин, отец дочерей. Я пришла на следующий сеанс, а потом на следующий. Во время иглоукалывания он пользовался моей беспомощностью. Он вставлял свой член мне в рот и говорил, что я должна научиться получать от этого удовольствие. Он видит, что мне это нужно. Это ведь всем нужно. Он же врач, он же профессионал. Он вылечил много людей. Многие ему благодарны.

Так меня насиловали, а я не сопротивлялась. Прям как в «смешном» советском анекдоте. Боли в спине практически прошли. Но он мне тогда сказал, что из-за моих особенных позвонков (у меня один лишний) я не смогу выносить ребенка.

Через 10 лет я забеременела, и никаких проблем со спиной у меня не было.
Да, я его ненавижу. Папа двух дочерей. Привет тебе из прошлого. Delete.

P. S. Ненавижу минет.

«Интеллигентные люди»

Алена, 40 лет, Петрозаводск

В прошлой жизни в России я работала в консерватории. Как и в любом вузе, там есть ректор, деканы, профессора, доценты, преподаватели — в общем, те, кто обучает студентов, и те, кто руководит обучением студентов.

Но есть еще один класс работников — концертмейстеры. Это пианисты, которые аккомпанируют студентам, бесконечно репетируют с ними, ездят на конкурсы, выступают на концертах, а также выполняют функцию воспитателя и няньки для этих студентов.

Именно концертмейстером я и была 15 лет. Выполняла свою работу радостно и безропотно, пока в один прекрасный день не задалась вопросом: «Какого хрена?» Почему я, имея прекрасное образование, тучу дипломов международных конкурсов, на секундочку, оставляя свою маленькую дочку, езжу играть на эти чертовы конкурсы со студентами и не имею с этого никаких дивидендов?

Этот вопрос возник, когда в очередной раз профессорско-преподавательскому составу подняли зарплату, студентам — стипендию, а концертмейстерам показали кукиш.

Я почувствовала доселе неизведанное: меня буквально распирало изнутри. Должна сказать, что никогда до этого ни с кем не конфликтовала, не возмущалась, обиды проживала внутри и никто не отхватывал от меня пиздюлей. Этакая светлая фея-ромашка.

Но тут что-то поломалось: несправедливость и финансовое неравенство пробудили злость и непреодолимое желание ее проявить.

Для начала я пошла к ректору и отказалась ехать на очередной конкурс. Он меня уломал выступить, пообещав премию. Даже дал памятную монету в красивой бархатной коробочке — дело было накануне юбилейных торжеств в консерватории. Муж очень смеялся, когда я с ней пришла домой. Премии не поступило.

«Ну все, ректор, — решила я, — ты нарвался». Теперь я жаждала помимо справедливости еще и мести.

На общем собрании в конце учебного года трудовой коллектив собирается в большом зале консерватории. Я записалась в список выступающих. Отрепетировала дома речь, с паузами, жестами и выражением. Надела высокие каблуки и, выйдя к микрофону, сказала руководству все, что я о нем думала: о распределении средств, о работе концертмейстеров, а ректору лично, глядя в глаза, объявила, что он лжец. Мое выступление закончилось овацией.

Выходили проректоры, главный бухгалтер и даже юрист — что-то там оправдывались. Переполох был знатный. Потому что ну как же, мы же интеллигентные, культурные люди. Говорить о деньгах, премиях — это как-то, знаете ли, не комильфо.

А уж от вас, девочка-феечка, никто не ждал такого подвыподверта. У нас вообще как-то не принято говорить неприятные, но очевидные вещи в лицо.

В общем, был скандал, но были и аплодисменты. После собрания я месяца три ходила героем. Многие, кто там присутствовал, подходили ко мне, хлопали по плечу, жали руку и желали продолжения. Видимо, ожидали, что я возглавлю какое-нибудь революционное движение концертмейстеров, организую забастовку, выйдем на федеральный уровень, объединим усилия…

Но, увы, своим выступлением я ничего не добилась, а в сентябре меня перевели в профессорско-преподавательский состав. Зарплаты концертмейстерам не подняли. Революции не случилось. Забастовки тоже. Но кое-что все-таки изменилось. Я впервые в жизни поняла, что могу злиться. И что это может принести больше пользы, чем годы вежливого молчания.

«Не такая»

Маша, 36 лет, Тула

Когда я слышу, как женщина злится, спорит, говорит громко, я очень ясно вспоминаю себя лет в шестнадцать и мои мысли тогда. Я ведь правда считала, что женщины в большинстве своем какие-то неправильные. Слишком эмоциональные. Слишком шумные. Слишком обидчивые.

Я очень хорошо помню это чувство — стыд от того, что вообще принадлежу к женщинам. Мне было жаль, что я женщина. Реально жаль. Потому что как будто бы это автоматически делало тебя существом второго сорта: слишком эмоциональным, слишком слабым, слишком нелогичным.

И как будто всю жизнь нужно было доказывать: «Нет-нет, я не такая. Я нормальная. Я адекватная. Я не как они». Я очень старалась быть «не такой». Не плакать. Не говорить слишком громко. Не показывать обиду. Не выглядеть чувствительной.

Мне казалось, что любое проявление эмоций делает женщину смешной. Жалкой. Стыдной.

И если я ненавидела женщин тогда, то именно за это — за их «истерики». За слезы. За громкость. За эмоции. За претензии. За то, что они что-то требуют. За то, что они не могут все время быть спокойными и удобными.

Я, например, презирала за это свою маму. И когда папа предъявлял ей претензии, что она опять слишком эмоциональная, слишком громкая, слишком чувствительная, я была полностью на его стороне. Помню это ужасное чувство солидарности с ним. Потому что быть рядом с мужчиной, который осуждает женщину, казалось безопаснее, чем быть рядом с осуждаемой женщиной.

И это, наверное, одна из самых болезненных вещей, которые я потом поняла: система все равно не делает тебе скидку за то, что ты презираешь других женщин. Ты все равно остаешься женщиной. Ты все равно однажды окажешься «слишком эмоциональной», «слишком сложной», «слишком злой», «слишком неудобной». Просто сначала ты учишься ненавидеть это в других. А потом — в себе.

Раздражение в моей семье исходило в основном от женщин: от бабушки и мамы. Именно раздражение — вот это тяжелое, вязкое состояние, когда человек все время недоволен, все время срывается, все время говорит колко. И мне казалось: я такой не буду.

Я очень долго думала про себя, что я просто не раздражаюсь. Что я выше этого: более разумная, более выдержанная. Хотя сейчас понимаю, что раздражение — это вообще-то оттенок злости. Просто злости, которой не дают случиться до конца. И сколько же потом времени ушло на то, чтобы вообще разрешить себе чувствовать хоть что-то. У меня были психологи, психологини. Мы бесконечно что-то разбирали. Терминологию чувств, способы замечать их, способы позволять себе их испытывать.

Разрешать себе злость. Разрешать себе раздражение. Разрешать себе быть не только удобной и спокойной.

А потом, уже после всей этой терапии, мы с друзьями и подругами ездили в лес кричать. Выкрикивать все, что хочется выкрикнуть. Злость живет в мышцах, в челюсти, в горле, в животе. Ей мало быть аккуратно проговоренной спокойным голосом: «Я имею право злиться». Нужно еще дать телу выкрикнуть то, что в нем копилось годами.

Я писала письма злости. Очень много. Какие-то практики, где нужно выписывать все отрицательные чувства, от самых страшных до почти нейтральных. Огромная часть моей жизни ушла на то, чтобы научиться не быть «хорошей женщиной», а стать живым человеком, который может злиться и не исчезать от этого.

* Принадлежат компании Meta, которая признана в России «экстремистской организацией».
** Признана в Российской Федерации «иностранным агентом».