«Вайб веселой ярости» Как литература помогает женщинам переосмыслить свой опыт из позиции силы

Писательница Ольга Аристова провела онлайн-лабораторию «Повсюду женщины» для начинающих авторок из российских регионов. По просьбе «Гласной» она рассказывает, почему участницы работали в жанре хоррора и для чего женской прозе тексты, полные ярости и гнева. А редакция публикует один из рассказов-финалистов — «Мама не знает, что умерла» Киры Варзиевой.

«Осмыслить пугающее из позиции силы и ярости»

«Идея лаборатории родилась из моего стендап-проекта и изучения теории юмора, — рассказала Ольга Аристова. — Я давно знаю, что шутки — это обоюдоострый клинок: несколько “просто шуток”, брошенных со сцены комиком-миллионером, могут привести к ужасающим последствиям. Но в то же время шутки могут быть инструментом female rage, то есть женской ярости, способом назвать вещи своими именами и формой ненасильственного возмездия. Ярость в таком случае становится ресурсом, из которого появляются важные и нужные здесь и сейчас истории».

Стремление поддерживать начинающих писательниц, по словам Аристовой, ей близко, потому что она сама — «во многом еще начинающая писательница». В 2025 году у нее вышел собственный дебютный роман «Раз, два, три — замри» — о взрослении трех подруг-школьниц в Находке в нулевые годы. Аристова на личном опыте знает, что это такое, «когда живешь не в самом богатом регионе, получаешь нищенскую зарплату и мечтаешь писать книги». 

В мегаполисах и столице проще влиться в литсообщество, быть в курсе новых издательских проектов, посещать ярмарки, фестивали, читки — и публиковаться. Авторки из регионов могут рассчитывать только на свой талант, уверена Ольга. «А талант нужно открыть, как, например, открыла нам Алексея Сальникова прекрасная Елена Макеенко. К сожалению, таких замечательных Лен совсем немного. Поэтому каждое усилие, предпринятое для поиска региональных текстов и имен, мне кажется полным смысла. Особенно когда речь идет о женских именах и женском письме», — говорит она. 

В лабораторию попали участницы из Нижнего Новгорода, Калининграда, Владивостока, Екатеринбурга, Москвы, Ростова-на-Дону, Пензы, Дзержинска, Томска, Волгограда, Новосибирска, Ижевска, Нальчика и Казани. 

«Не так давно меня очень увлекли тексты [писательниц] Гвен Кирби, Кармен Марии Мачадо, Миранды Джулай, Моны Авад, Маргарет Этвуд, Джулии Армфилд и Марианы Энрикес, и я задалась вопросом: что, если ярость, с которой я привыкла работать в юморе, перенести в прозу? — продолжает Аристова. — Ведь, как сказал Дэвид Фостер Уоллес, автор постмодернистского романа “Бесконечная шутка”, у великих рассказов много общего с великими шутками. А у классической шутки много общего с хорошей страшилкой”». 

Смешное и страшное, по словам Ольги, часто идут рука об руку: «Достаточно вспомнить “Замок Отранто” Горация Уолпола, который пару столетий назад пугал читателей до обмороков, а сегодня его сложно читать без смеха». Приемы у комедии и хоррора общие: эффект неожиданности, гиперболизация, обман ожиданий. Однако меняется контекст, который делает страшное страшным. При этом, подчеркивает писательница, в последние годы «нет недостатка в пугающих контекстах». 

«Мне хотелось предложить женщинам осмыслить их из позиции силы и ярости. Мы много пишем о травме, и это невероятно важная тема. Но женскому письму, мне кажется, не хватает текстов, в которых травма, обида, горечь не сковывают, а перевоплощают героиню. Ведь нас постоянно перевоплощает патриархат: то изображает как роковых обольстительниц, то как монструозных девственниц с паранормальными способностями, то как матерей чудовищ.

Если женщине культурой и отведено место самого страшного монстра в комнате, то пусть эта роль будет разыграна на наших условиях»,

— замечает Ольга.

По ее наблюдениям, фемгор и female rage сегодня захватывают кино и сериалы. 

«На англоязычном рынке выходит все больше нового женского вирда, женской готики и женского хоррора. Мне хотелось, чтобы женщины в России тоже смогли осмыслить свой опыт через оптику, где страх мужчин перед женским телом становится точкой силы. Сейчас, когда женские права снова под давлением, мне кажется, такой выход для ярости и гнева нам особенно необходим», — говорит Ольга. 

Итоги лаборатории, признается она, ее воодушевляют: многие тексты вызывают мурашки, а есть и такие, которые могут действительно напугать. 

«Кажется, мы вместе с участницами смогли поймать вайб веселой ярости и воплотить ее в рассказах, где женская гендерная социализация переплетается с боди-хоррором, синдром Мюнхгаузена — с готическим сюжетом с привидениями, экоактивизм — с фемгором. Многие участницы отметили, что лаборатория дала им язык и приемы, чтобы писать на важные для них темы. Оказалось, что язык трансгрессии и ужаса — это и язык свободы тоже, — резюмирует Ольга. — Я думаю, что сложные времена неминуемо способствуют тому, что мы становимся сильнее. Но этой силе нужен выход, нужен медиум, где она может проявляться. Женский вирд, женская готика, фемгор и женский спекулятивный автофикшен могут стать такими пространствами, где наши голоса зазвучат сильно и громко, скрывая под выдумкой и метафорами драконий хвост феи Мелюзины, который так пугает (и так им и надо!) мужчин».

Лаборатория «Повсюду женщины» прошла летом 2026 года в рамках совместного проекта art4sisterhood и калининградского сообщества «Феминитив». 

---

РАССКАЗ КИРЫ ВАРЗИЕВОЙ 

Мама не знает, что умерла 

Говяжье колено, шланг, восточные загогулины, «Мистер Пропер» и яблочные очистки. Они окружили Алину и стали мелькать у нее перед глазами каждую ночь с тех пор, как свекровь начала умирать. Когда она сидела у постели умирающей и протирала ей подмышки влажными салфетками, у нее что-то зудело в затылке, под костяным потолком черепа, и она пыталась поймать это и вместе с тем не упустить тонкую, похожую на ужа, руку свекрови. Зуд прекращался, когда она вспоминала, что ей сейчас не надо снимать пенку с говяжьего бульона, потому что бульон уже доварился. 

На следующий день после похорон Алина вернулась в квартиру и стала жарить кабачки. Об этих кабачках она мечтала весь последний месяц. У кабачков должна была быть румяная, почти хрустящая корочка, которую давала мука. Эта корочка, изрытая золотистыми и коричневатыми кратерами, должна была поблескивать остатками растительного масла. Потом корочку необходимо было покрыть беленькой сметанно-чесночной шапочкой, а шапочку красиво присыпать зеленью. 

Когда вернулся Олег, в кухне витал теплый кабачковый дух, с ним заигрывали легкие чесночные нотки. Кабачки лежали на царском блюде — огромной праздничной тарелке с золоченой каемкой. Алина сидела за столом, поигрывая вилкой, любовно смотрела на кабачковую гору и уже чувствовала небом ласковое прикосновение сметанной шапочки. 

Олег, не разуваясь, зашел прямо к ней и сказал: 

— Надо вернуться к родителям. 

Алина отложила вилку, немного напрягла брови и потянула уголки рта вниз, чтобы на лице показалось сочувствие. 

— Что-то с отцом?

— Нет, отец нормально, это мама. Собирайся, я машину у подъезда оставил.

Он развернулся и вышел из квартиры, легко подхватив сумку, которую Алина бросила в прихожей. В кухне добрый кабачковый дух сменился тоскливым запахом растительного масла. Алине казалось, что оно незаметными капельками оседает у нее на волосах и одежде, и вся она покрывается этой неуютной масляной пленкой.

Но что же все-таки там с его мамой? Вчера на похоронах она была совсем-совсем мертвая

и, кажется, наконец удовлетворенная. Расслабленно лежала в гробу и даже не просила поправить подушку или принести бульон, никого не затыкала, не стонала, не проклинала свою болезнь, своих близких и саму жизнь. Может, крест упал? Вот ведь зараза, и из-под земли достанет! За окном нервно заголосила машина Олега. Алина сбросила с себя остатки покоя, тоскливо покосилась на кабачки и встала. В прихожей, уже обутая и в куртке, она замерла на мгновение, а после ломанулась на кухню и прямо пальцами подцепила с тарелки кружок кабачка. Следом еще один, и еще. 

С грохотом и топотом сбежав по лестнице, она свалилась на пассажирское сидение и незаметно вытерла еще масляную от кабачков руку об обивку. Олег мрачно молчал, сосредоточенно хмурился, но не говорил ни слова. Алина видела: он нарочно распускает вокруг себя чернильное облако гнева и злости, чтобы она не решилась задавать ему вопросы. И она не решилась. 

Дома у свекров она привычно переобулась в тапочки, вымыла руки и села на диване в гостиной. Свекор сидел в кресле напротив, он кивнул ей в знак приветствия и продолжил смотреть в пустоту. Свекор с Алиной разговаривал мало и редко и те свои мысли и пожелания, которые хотел до нее донести, передавал через свекровь или Олега. Муж вошел в гостиную, вытирая руки о джинсы, садиться не стал, говорить — тоже. Свекор поднялся, а за ним и Алина. Ей захотелось замахать руками, чтобы разогнать тучи злости и раздражения, но она не стала — не поможет. 

Олег и свекор молча пошли к лестнице, Алина топала за ними. Наверху они остановились у второй двери слева. В этой комнате два месяца умирала свекровь, а Алина сидела у ее кровати и терпеливо дожидалась ее последнего вздоха. На самом деле, сидеть ей доводилось не так уж и долго. Свекровь хоть и болела, но за домом следила. Она давала Алине поручения и указания: утром, до того как свекор встанет, надо подмести и помыть брусчатку во дворе, потом сделать домашний хлеб, потому что магазинный в доме не ели, а без хлеба есть не могли. По воскресеньям мыть окна и подоконники, по субботам — выбивать ковры. И каждый день готовить свежее, потому что свекор второй раз одно и то же есть не будет. 

Самой свекрови Алина готовила бульон и яблочное пюре, взбивала постель, мыла тело (сначала в ванной, а за неделю до смерти просто обтирала влажными салфетками, потому что свекровь никак уже не соглашалась вставать). В голове Алины все эти два месяца слились в один длинный день, пропахший тяжелым духом говяжьего бульона, пыли из ковров и старого умирающего тела. Этот день не закончился со смертью свекрови, и даже после похорон колени Алины порой дергались, как будто не понимали, почему она не бежит по лестнице проверить, как там свекровь.

Олег как джентльмен распахнул перед ней дверь, и она, не успев засомневаться, зашла в комнату. У кровати стоял ее стул, на тумбочке лежала книжка, которую она иногда открывала, а на кровати — сама свекровь. Теперь она была вся серая и прозрачная, морщины почернели, а седые волосы, наоборот, светились белым. Лицо у нее было таким же напряженным, скомканным от недовольства и обиды, как при болезни. Она так же по-детски сжимала край одеяла, как и раньше, но теперь старческие пятна на тыльных сторонах ее ладоней потемнели, и на секунду Алине показалось, что свекровь надела леопардовые перчатки. 

Алина порадовалась, что не успела вовремя вдохнуть: теперь кричать как будто было нечем, не было простора у легких. Отступая, она задела кушетку, которую поставили специально для нее, чтобы ночью сразу была готова прийти на помощь свекрови. Призрак потянул носом, открыл глаза и повернул к ней голову: 

— Где шарахалась? Ты мне бульон должна была принести! 

Глаза у нее теперь были совсем белесые, а вокруг них — темень глазниц. Алина и раньше думала, что в болезни свекровь стала похожа на скелет: так у нее сползла кожа, совсем истончившись на костях. А теперь этот скелет будто сняли на пленку, взяли негатив и заставили быть живым. Алина так споткнулась об эти непроявленные глаза, что слышала не слова, а только звуки.

— Что?
— Бульон, говорю, где? И окна ты мыла? Суббота, столько уборки в доме, а она где-то шляется. 
— Какой вам бульон… — начала Алина, но Олег прыгнул к ней и как гусь щипанул за руку.
— Сейчас, мам, сейчас она бульон тебе сделает, не переживай!

Он говорил тихо и сладко, как с котенком, а сам в это время тащил Алину прочь в коридор. Когда он закрыл за собой дверь, вдвоем со свекром они сложили руки на груди и нависли над Алиной. Говорил Олег:

— Ты что, не видишь? Мама не знает, что умерла. Она вернулась к нам, а ты… Ну что сложного бульон ей этот принести? 

Алина молчала. Ее Олег сошел с ума, свекор то ли заразился от него, то ли сам его заразил, а от нее требуется бульон. Какой, нахрен, бульон? Говяжий, другой свекровь не любит. Если бульона, который Алина варила в последний день жизни свекрови, не осталось, то и посмертный она сможет попить только завтра с утра, и то если Алина всю ночь будет вываривать говяжье колено. Она засмеялась. Вываривать говяжье колено восемь часов ради того, чтобы призрак не заметил смерти? Как же это глупо и как смешно. 

— А как она его будет есть?

Олег зашипел, у свекра ладони скрещенных рук воинственно поползли в подмышки, будто от раздражения он начал засасывать сам себя:

— Какая тебе разница? Ну не съест — выкинем.

Алине показалось, что она начала надуваться, как жаба. Она представила, как растет и растет на дрожжах раздражения, как сторонятся испуганно Олег и свекор, как лопается ее кожаная оболочка, не вместив столько гнева, а ее печенки с селезенками разлетаются по коридору, обдавая родных кровяным дождиком. 

Но они стояли там как стояли, а у свекра от нетерпения задергалось колено. Олег смягчился:

— Сделай ей бульон, а? Сейчас не до споров. А я пока с ней посижу. 

Алина привычно побрела вниз, на кухню. Она сама удивлялась, что ноги идут, это будто были не ее ноги, да и вообще не ее тело. Это было тело, которое привыкло в шесть утра стоять со шлангом у ворот и струей воды сбивать пыль с брусчатки. И это ведь даже не была брусчатка! Обычная тротуарная плитка от ворот до порога дома, пыльная всякий раз, когда не мокрая. Это тело кособочилось, как будто хотело сесть, но не находило опоры. Это тело несло шланг обратно в кладовку, ставило опару на тесто, выливало собаке невыпитый бульон, ложечкой помешивало булькающее яблочное пюре, подмывало и подтирало, мылило и мочалило, смывало, умывало, замывало. Это тело управлялось не ее, Алининым, мозгом, это тело управлялось одной мыслью: «Скоро это все закончится». 

И закончилось. А теперь опять началось. Где-то в груди, между легкими и кожей у Алины как будто лежал носовой платок, и этот носовой платок скрутила тонкая ужеподобная рука, когда она вспомнила, что призраки не умирают. А ее собственная живая человеческая рука уже открывала холодильник, чтобы ее заторможенные глаза нашли там кастрюлю с говяжьим бульоном. Пусть бы он прокис, думала Алина, пусть бы он покрылся плесенью. Плесень она, может, и сковырнет, но остальное щедро нальет в тарелку.

Застывшее мясное желе зачавкало, когда Алина окунула в него половник, отодрав сверху белую корочку жира. Бульон за четыре дня не пропал, но в нем поселился тлен. Этот тлен просочился вместе с паром от нагретого бульона в кухню, под свитер Алины и в ее кости. Безжалостно поперчив, она понесла пиалу наверх, где ее ждала семья. Муж сидел на Алинином стульчике у постели свекрови и убеждал ее, что она еще ничего, что она держится, надо только хорошо кушать и не терять надежды. Алина сунула ему в руку тарелку, подняла за спиной у свекрови подушку, чтобы та могла опереться спиной. 

Олег неуклюже поднял пиалу ко рту матери, с опаской потянулся второй рукой к ее затылку, но так и не смог коснуться волос. Свекровь по-утиному нырнула к бульону, губами потянула жидкость на себя. Алина замерла. Напряженно она смотрела, как в полупрозрачное горло, словно в трубочку от лимонада, втягивается ее бульон и медленно течет вниз.

Свекровь сделала три глотка и устало отвалилась от пиалы. Она слабо махнула рукой — уноси. 

Ночью Алина сидела на своей кушетке и смотрела на ковер. Сначала он вел себя смирно, а потом загогулины на нем начали ползать и извиваться, надуваться и лопаться. Из них сыпались такие же ползучие загогулины, только поменьше. Устав от их копошения, Алина посмотрела на свекровь. В темноте та была черно-белой, как смерть. Ее грудь вздымалась мелкими рывками, но что-то было не так. Алина щурилась, но никак не могла понять: призрак как призрак, дышит, как и полагалось при жизни глубоко больной женщине. А потом во дворах завыла собака, и Алина поняла: надрывного дыхания теперь не слышно. 

Утром она смела с брусчатки листья и подсохшие ягоды дикой вишни. Стоя со шлангом в предрассветных сумерках, она смотрела в окно свекрови. Ей казалось, что та смотрит в ответ, но призрака за стеклом видно не было. В миске на кухне у нее пузырилась опара, закипающая вода стучала в бока чайника, а рядом с ним на медленном огне говяжья кость отдавала свои жиры и соки в будущий бульон. Когда она зайдет домой, то обмешает тесто, сформирует лепешки, сложит их на подносы и накроет полотенцами. Потом выключит чайник и заварит чай, а пока он будет настаиваться, пожарит яйца с помидорами и нарежет колбасу. А потом она поднимется к мужу и разбудит его, а когда он и свекор спустятся на кухню, там будут стоять их кружки с чаем, сковородка с яйцами, остатки хлеба в корзинке и тарелка с колбасой. 

А самой Алины уже не будет — она, пару раз нечаянно уронив лепешки на брусчатку, пойдет класть их в печь. А когда она вернется, уже не будет их, будут только грязные тарелки, кружки и сковородка. Алина бросит все это в раковину и побежит к свекрови узнать, не нужно ли ей чего. А потом Алина принесет ей чай, поставит его на тумбочку остудиться, а потом свекровь вспомнит о нем, попросит напоить ее, но чай уже будет еле теплый, и Алина понесет его назад.

А потом наступит завтра, а потом послезавтра, и снова нужно будет ставить тесто на хлеб. 

В обед она принесла свекрови свежий бульон, он в этот раз был ароматным, и Алина даже улавливала в запахе нотки сельдерея и кинзы, которые она закинула в конце. Так она готовила для себя, но не для Олега, потому что он говорил, что кинза на вкус как клопы. Свекровь полулежала, скрестив пальцы на животе. Когда Алина подняла подушку и поднесла к покрытым черными трещинами губам пиалу, свекровь вдруг отвернулась:

— Воняет. Лаврушки переложила. Не буду.

Алина встала, отнесла чашку вниз и поставила у будки. Предложить свекрови ей было нечего, и она не стала подниматься обратно, спрятала себя сначала за выбиванием ковров, потом за готовкой жаркого на ужин. 

Муж и свекор прикончили ее жаркое, а она осталась собирать со стола посуду. Руки ее уже знали каждую тарелку, каждую щербинку на эмали у каждой кастрюли, и разум ей был не нужен, чтобы все их перемыть. Разум прокладывал ей путь: сначала в кладовку, потом в ванную, а затем наверх к свекрови. 

Когда она поднималась по лестнице, карман ее халата оттягивала пачка соли. Она билась об Алинино бедро, и Алина успокаивала ее поглаживаниями: не спеши, мол, подружка, не суетись раньше времени, успеем. На пороге спальни свекрови ее чуть не сбило с ног семейной идиллией: у постели призрака сидели Олег (на ее дежурственном стульчике) и свекор (на ее же кушетке). Оба смотрели неотрывно на свекровь, а она разглядывала одеяло. 

—… и рай находится у ног матери, что ни говори, — это сказал ее Олег, и он сам чуть прослезился от того, как трогательны были его слова.

— Как же хорошо я тебя вырастила, сыночек. 

Свекор молча кивнул то ли им, то ли себе. Алина подумала, что так и надо отходить в иной мир: в почтенном возрасте, в окружении близких, под их печально сладкие речи. А не так, как отходила ее свекровь: с выпученными глазами, зажав в костистых пальцах руку невестки, в грязной постели, в пропахшей потом и мочой ночнушке, с ревом и хрипом, наотмашь пытаясь бить то ли невестку, то ли саму смерть. 

Алина деликатно постучала о дверной косяк:

— Олег, мама, наверное, уже отдыхать хочет, ей надо спать побольше. 

Олег повернулся к ней и набычился, но не стал отчитывать за испорченный момент. Свекровь промолчала, и он встал, пожелал маме спокойной ночи и вышел, а за ним и свекор. Алина закрыла за ними дверь, поправила простыню на кушетке и сунула соль под подушку. Выключила свет и стала ждать. Она теперь не знала, как, лежа на своей кушетке и глядя в потолок, понять, что свекровь уснула — раньше у нее было дыхание или храп, а теперь ничего не было. 

Выждав для верности час, она аккуратно села и всмотрелась в едва заметно поднимающуюся грудь свекрови. Потом открыла пачку соли и бесшумно двинулась к кровати. Занесла было руку, но быстро одумалась: если ничего не выйдет, то соляной круг свекровь заметит, а потом пожалуется Олегу, а там опять скандал, крики и бог еще знает что. 

Бесшумно шагая по ковру, Алина двигалась от угла к углу, щедро отсыпая в каждый соли. Она втайне надеялась, что свекровь начнет метаться по комнате, воспарит, забьется в окно, зашипит или завоет, а потом схлопнется и исчезнет. Но свекровь лежала неподвижно, только пальцы едва заметно теребили край одеяла. Раздраженная, Алина встала над кроватью, загребла щепотку и с сомнением присолила свекровь. Ничего не произошло, и Алина вернулась на кушетку, спрятала соль под подушку, кивнула себе, мысленно вычеркивая соль из списка. Пригрозила червям-загогулинам на ковре, легла и сразу же уснула. 

Утром тело вынесло ее в новый день с брусчаткой, шлангом, «Мистером Пропером» и старыми газетами для вытирания окон насухо. Тело двигалось, суетилось, терло и чистило, резало, мыло, а Алина в это время критически оглядывала свой список. В нем было все — от воскурения пучков сушеного шалфея до вызова батюшки с кадилом и святой водой. 

Подумав, батюшку она все-таки вычеркнула: едва ли она сможет провести его в спальню свекрови ночью незаметно для Олега, свекра и собаки. Но святая вода у них была. Свекры верили, что на Крещение из крана течет освященная вода, и на всякий случай набирали в бутылки про запас. Молитв против призраков Алина не знала, да и любых других молитв тоже.

Днем свекровь заявила, что сегодня четверг и пора мыться. Была на самом деле суббота, но у свекрови выпали из головы те дни, когда она лежала мертвая в морге, и теперь весь дом жил в двух календарях — реальном и мамином. На работе Олег считал настоящий вторник вторником, а дома легко признавал за этим вторником право быть воскресеньем. 

Алина теперь не работала, и календарь свекрови для нее постепенно становился единственным. Поначалу она каждый вечер пялилась в дату на телефоне, чтобы просто не забывать, какой сейчас день в настоящем мире, но со временем цифра и даже название дня переставали иметь значение. У нее теперь были день мытья ковров, день мытья окон — и теперь вот появился день мытья свекрови. Кажется, та стала откатываться назад в воспоминаниях о своей телесной жизни: незадолго до смерти она перестала ходить в ванную даже с Алининой помощью, а теперь вот, двигаясь по цепочке предсмертных дней в обратную сторону, дошла до момента, когда раз в неделю набиралась сил, чтобы помыться. Алина должна успеть до того, как свекровь откатится к временам, когда еще могла ходить и смотреть, как вымыта брусчатка. 

Она воскурила шалфей ночью в спальне, но трава горела плохо, запах быстро стал едким, а потом Алина подумала, что могла перепутать шалфей с чабрецом. В панике она потушила чадящие кончики листьев пальцами, на халат посыпалась мелкая травяная пыль. В темноте она выглядела как прах или пепел, и в Алинином списке сам себя дорисовал еще один пункт. 

Чтобы не терять целую ночь даром, она открыла на телефоне молитву от бесовских сил и нечистых духов и, спотыкаясь то об «убо», то о «стяжал», зашептала в тишине. С трудом понимая смысл, она так закопалась в молитву, что не заметила, как на кровати задвигалась свекровь:

— Ты что там делаешь, а? Спать не даешь!

Алина встрепенулась. Свекровь смотрела на нее сверху вниз, сидя на кровати.

— Молюсь за вас. И за всю семью. 

Алина со взметнувшейся к горлу надеждой вскинула руку, сложив пальцы щепотью, и перекрестила свекровь. То ли она опять перепутала, куда сначала вести руку — к левому плечу или к правому, то ли призрак свекрови ее крест не взял.

— Утром помолишься. В церкви надо молиться, а не как придется. Еще с телефона, фу! 

Алина нажала кнопку блокировки экрана и медленно, стараясь не давать кушетке заскрипеть, легла. Сердце шныряло у нее по грудной клетке, как шарик для пинбола. Сегодня свекровь поднялась на постели сама, и в груди у Алины затикали то ли часы, то ли бомба.

Утром, когда она поднялась мыть брусчатку, свекровь сказала ей, что пора уже перебрать вещи в шкафах мужчин: летнее сложить вниз, а на полки положить осеннее, и куртки в прихожей развесить, и ботинки, ботинки еще достать. Но только перед тем, как ставить в обувницу, стереть с них пыль и натереть кремом для обуви, чтобы блестели. Алина кивнула, но не свекрови, а себе: значит, сегодня.

— А, и белье у них в ящиках перебери! Если что-то с дырками или протирается уже, то выбрось. 

Алина быстро вышла из спальни свекрови: она боялась, что та заметит в ее глазах пламя. И всякий раз, когда ей казалось, что оно вот-вот догорит, она смотрела, что делают ее руки, и огонь возвращался. Она не знала, как умудрилась не сжечь им протертые трусы Олега.

Ночью свекровь уснула быстро, и Алина тихонько встала и вышла в коридор. Если кто-то встретит ее здесь, то она просто идет в туалет, а если встретит на лестнице, то она идет в кухню попить воды. А если встретит во дворе и с лопатой и ломиком, то она побежит не оглядываясь, и на бегу ей будет неудобно отвечать. Но никто ее там не встретил, кроме пса, и, потрепав его по холке, она ушла из дома через заднюю калитку и задами вышла в пролесок. А потом на дорогу, и там она шла и почти ничего не стеснялась, и почти никуда не спешила, просто женщина с лопатой в руке и оттопыренными карманами. 

Дорога была пустой, в небе горели звезды, и Алина почти плакала от нежности к ним. Когда она перелезала через забор кладбища, ее джинсы зацепились за декоративную пику на заборе. Теплый ночной ветерок ласково погладил ее под левой ягодицей, и от этого ей стало спокойно и приятно. Алина хорошо знала, куда идти. Она убирала могилы родственников Олега каждую весну и каждую осень. Для памятника они выбрали фотографию молодой свекрови. 

Алина помнила, как свекор с Олегом сидели на кухне и разглядывали ее портреты. На одном она была ласковой и чуть уставшей молодой мамой с глубокими карими глазами, подведенными карандашом. Второй портрет сняли незадолго до ее болезни. Она была там седая и суровая, очень недовольная. Это потому, что ее еле упросили сфотографироваться, она говорила, что это ей уже не по возрасту. 

У нужной могилы Алина остановилась, потом начала копать. Силы в ней было много. Будто все годы работы на огороде и стирки ковров готовили ее тело к этому моменту. Она копала и копала, и ей казалось, что чем сильнее горят ее ладони и мышцы, тем сильнее потом разгорится костер. 

Когда земля стала возвращаться обратно в яму, Алина с азартом спрыгнула вниз, снова заработала лопатой. А потом она услышала гулкий деревянный стук и чуть не взвизгнула от восторга. Неловко пособирав последнюю землю с крышки гроба, она достала ломик. Долго возилась с ним, пытаясь подцепить сначала одну защелку, а потом вторую. 

В гробу свекровь лежала мирно и благородно.

Луна нежно светила на ее желтое от посмертного грима лицо, заострившийся нос возвышенно смотрел в небо, а глаза спали под крышками век в темных впадинах глазниц. Алина вылезла из могилы.

На скамеечке, куда должны были теперь каждый год присаживаться Олег и свекор, она оставила две бутылки жидкости для розжига. Алина вылила их на покойницу и сложила у той на груди холмик для будущего костра из сухой травы и веточек. Этот холмик загорелся, когда она накормила его огнем из каминной спички. Но загорелось и небо на горизонте — скоро проснется свекровь. Отчаянно оглядываясь на разрытую могилу и поднимавшийся из нее дымок, Алина двигалась между рядами могил до того самого места, где перелезала забор. «Только гори, миленький, только гори», — думала она и не давала другим мыслям места. Назад она шла лесом, который тянулся вдоль дороги. Ветки расчертили ее лицо красными линиями, и ей не терпелось посмотреть в зеркало.

Когда она вошла в спальню, свекровь сидела на кровати. Спина у нее была почти прямой. Алина поджала губы и вычеркнула из списка последний пункт: не сработало. Она села на кушетку и наклонилась вперед, чтобы дать расслабиться пояснице. Свекровь додержала полную недовольства паузу и повернулась к Алине. Белесые брови дернулись.

— Где ты была? 
— На кладбище. 
— Что там сейчас делать? Работы нет.

Алина подняла голову. В глазах у нее продолжало полыхать.

— Я только что сожгла ваш труп. 

И злобно уставилась на свекровь, будто та поймет, какие неудобства она принесла, не развеявшись после сожжения, и тут же исправится. Свекровь и правда немного подпрыгнула на кровати, но никуда не делась.

— Так я что, умерла? 

Надежда в ее голосе обнадежила и Алину. 

— Да, еще девятого. 

Свекровь посмотрела на Алину недоверчиво, потом перевела взгляд на свои руки, а их подняла на свет. Потом приложила ладонь к груди и нахмурилась: 

— Скажи правду, я точно умерла? Насовсем?

Алина оторопело кивнула, и свекровь засмеялась молодым смехом, каким, наверное, смеялась та женщина с глубокими карими глазами с могильного портрета.

— Так я что, все?

Алина кивнула. 

И свекровь растворилась в воздухе. 

Утром у Алины было много работы. Она поставила чайник и побежала наверх, в ванную. Почистила зубы, уложила щетку в полиэтиленовый пакет, прикарманила тюбик пасты, сгребла свой увлажняющий крем и сложила все в сумку, которую так до конца и не успела разобрать — времени не было. Потом заварила себе чай, достала деньги из последней и самой секретной заначки свекрови и заказала такси. 

Машину она ждала во дворе, натаптывая измазанными в кладбищенской земле кроссовками круги пятен на брусчатке. Когда такси приехало, она с сожалением посмотрела на собаку, но быстро отвернулась и вышла за ворота. В конце концов, это был не ее пес и не ее дом.