Ниночка. История самой тихой российской диссидентки Вечный страх и вечное стремление к свободе внучки легендарного наркома и ее семьи

12 мая 2026 года покончила с собой Нина Литвинова. Она помогала политзаключенным с конца шестидесятых — и до последних дней жизни. Многие из тех, кого она поддерживала и с кем дружила, несмотря на разницу в возрасте, с нежностью называли ее Ниночкой.

«Она почти все время была в зале [суда] и держалась с большим достоинством, — говорит адвокат Мария Эйсмонт. — Она ходила к родственникам тех, кого сажали, предлагала деньги. Это было искреннее, осознанное желание помогать».

В судьбе Нины и ее удивительной семьи отразились страхи и надежды, победы и разочарования многих поколений российской интеллигенции. Эта история началась задолго до рождения Литвиновой — и не заканчивается с ее гибелью.

По тропинке бедствий

Прощальное письмо своей бабушки Айви Лоу Нина Литвинова прочитала, когда ненадолго открылись архивы НКВД. Оригинал, написанный по-английски в марте 1938 года, пропал в недрах системы; родным выдали копию плохого перевода: «Я желаю, чтобы я думала, что я увижу опять когда-нибудь моих дорогих людей, моего дорогого супруга и сына. Прощай, мир. Я всегда любила тебя».

Это письмо Айви передала американскому архитектору Луи Фридгейму, работавшему в СССР. Тот отнес его в НКВД — вместе с доносом, что жена наркома иностранных дел осуждает процесс правотроцкистского блока, говорит, что знает подсудимых, и утверждает, что обвинение выдумано.

Айви Лоу родилась в Лондоне в семье англичанки и потомка венгерских евреев-ашкенази. Среди родственников Айви были известные журналисты и психоаналитики, сама она писала книги, дружила с Гербертом Уэллсом, была знакома с Джеймсом Джойсом. 

В 1914 году Айви вышла замуж за секретаря лондонской группы большевиков Максима Литвинова. Он был соратником Ленина, руководил подпольной типографией в Киеве, в 1902-м бежал из тюрьмы и с тех пор по большей части жил за границей. В 1917 и 1918 годах у них родились дети — сын Михаил и дочь Татьяна. Потом Литвинова выслали в Москву, обменяв на арестованного советскими властями британского дипломата. Через два года Айви с детьми последовала за мужем в незнакомую страну.

В 1930 году Литвинов стал наркомом иностранных дел. Айви преподавала английский. По словам ее внучки, журналистки Маши Слоним, она была «легкомысленной англичанкой и жила будто вообще не в Союзе, а в Англии». Кажется, будто это про нее написано анонимное стихотворение XIX века, упоминавшееся в мемуарах о странной семье Литвиновых:

Птичка ходит весело
По тропинке бедствий,
Не предвидя от сего
Гибельных последствий.

В семье любили мармайт — популярную в Британии бутербродную пасту из экстракта дрожжей, часто говорили по-английски, а главное — там витал дух свободы, с каждым годом все более опасный.

Семья жила по советским меркам благополучно, но прощание с иллюзиями было болезненным. До революции Литвинов мечтал о России без тюрем, теперь же он с ужасом наблюдал за лавиной репрессий, намного превосходящих царские.

Приближалась эпоха Большого террора. По ночам Литвиновы слышали «свадьбы» — обыски у соседей по дому. Нарком спал с револьвером под подушкой — чтобы успеть застрелиться. В такой атмосфере Айви и написала отчаянное письмо — чтобы при аресте до близких дошла хотя бы весточка.

Донос американского архитектора попал к самому Сталину. В семье позже ходили разговоры, что вождь лично порвал документ прямо перед Литвиновым.

И все же 3 мая 1939 года наркома отправили в отставку.

«Смещение Литвинова ознаменовало конец целой эпохи, — писал Уинстон Черчилль. — Оно означало отказ Кремля от всякой веры в пакт безопасности с западными державами и возможность создания Восточного фронта против Германии».

Сталин хотел договориться с Гитлером. Проанглийски настроенный еврей Литвинов (при рождении Меер-Генох Валлах) для этого не подходил, его сменил Вячеслав Молотов.

Ночью после отставки бывший нарком сказал сыну Мише, что почти уверен в грядущем аресте. Репрессии могли коснуться и семьи. Миша — студент мехмата и планерист, уже обучавший начинающих пилотов, — к тому времени два года встречался с девушкой по имени Флора.  «Мы, — пишет она, — вдвоем ринулись в загс, чтобы узаконить наши отношения, иначе в случае ареста я не смогла бы узнать о его судьбе в НКВД…»

Но обошлось. В 1941 году Миша и Флора с родившимся в 1940-м сыном Павликом эвакуировались из Москвы в Самару, а Максима Литвинова назначили послом в США, где он и проработал до 1943 года. По возвращении семье дали шестикомнатную квартиру в знаменитом Доме на набережной, где жила советская элита. 9 августа 1945 года у Флоры родилась дочь Нина.

Поколение напуганных

Флора Литвинова — рыжеволосая, общительная — разделяла царивший в семье мужа дух вольнодумства. Она ждала, что после победы в войне репрессии ослабеют: «Дальше все должно быть прекрасно! В это страшное время жизнь казалась мне полной надежд».

Она ошиблась. Максим Литвинов снова попал в опалу, его идеи послевоенного альянса между державами-победительницами провалились, приближалась холодная война.

В 1948 году начались гонения на генетиков. Флора окончила биофак, собиралась в аспирантуру, но из-за нападок академика Лысенко ни одного выпускника, рекомендованного бывшим ученым советом, не приняли — и ее в том числе. Лишь на следующий год Флора с трудом устроилась в Боткинскую больницу.

В том же году соседа Литвиновых по Дому на набережной Дмитрия Шостаковича заставили публично каяться в формализме. Литвиновы и Шостаковичи дружили семьями — Флора и Миша познакомились на премьере Пятой симфонии, а в эвакуации во время войны жили рядом с композитором. 2 декабря 1941 года Флора записала в дневнике, что попала к Шостаковичам на вечеринку. Дмитрий Дмитриевич смеялся, дурачился и горланил песенку из старой фривольной оперетты «Пупсик»:

Неважно, что прозвали
Все Пупсиком меня.
Мне это имя дали,
Когда я был дитя…

В разгар веселья Шостакович вдруг тихо сказал: «А вы знаете, я сегодня Седьмую совсем закончил».

Так он праздновал завершение работы над знаменитой трагической симфонией, которую назовут Ленинградской. Впоследствии композитор признавался Флоре, что это произведение — не только о фашизме, но и о любой несвободе духа, в том числе советской.

«Шостакович боялся, — вспоминала Флора. — И вместе с тем он был отважен и благороден. Я знаю, скольким людям он помогал деньгами, за скольких заступался, несмотря на страх…»

И вот теперь этот человек должен был униженно каяться.

«Я отвозила Ниночку в детский сад, — писала Флора в книге мемуаров. — Соседний с детсадом дом строили пленные немцы. Они часто останавливались, смотрели на детей, говорили: “Киндер, киндер”. Я думала: они-то уедут из этого лагеря, а Д. Д. — никогда…»

Это сочетание вечного страха и вечного его преодоления сопровождало и саму Флору, и ее дочь до конца жизни.

Нина росла под влиянием двух очень непохожих бабушек.

Эксцентричная Айви до восьми лет воспитывала внука и внучек в Подмосковье, где снимала дом. Вместе с Павликом и Ниной там росли дети Татьяны Литвиновой от скульптора Ильи Слонима — Вера и Маша, будущая известная журналистка.

«Наша английская бабушка воспитывала нас в изоляции от советской жизни, в британском духе свободы, демократии и независимости, — рассказывает Маша Слоним. — Она уберегла нас от жесткого соприкосновения с властью. Мы жили в каком-то искусственном раю».

Даже в школу Нина поначалу пошла в сельскую, а не в элитную на Болотной площади, как прочие дети из Дома на набережной.

Порядки у бабушки Айви были строгими: овсянка на завтрак, обтирания холодной водой, короткие стрижки на английский манер, отсутствие сладостей.

И Маша Слоним, и Флора видели в Айви образец внутренней свободы. Она скрывала от внуков должность деда, чтобы те не ощущали принадлежности к номенклатуре. Потом и сама Нина приучилась об этом молчать: «Мне не нравилась известность. Почему-то не хотелось. Я такая, наверное, конформная очень была: я хотела быть как все».

31 декабря 1951 года Максим Литвинов умер от инфаркта. Перед смертью он сказал жене по-английски: «Англичанка, возвращайся домой». Но покинуть Советский Союз оказалось сложнее, чем въехать.

Через несколько дней, в январе 1952 года, газета The Washington Post опубликовала интервью Литвинова корреспонденту CBS Ричарду Хоттелету. Оно было записано еще в 1946-м, но при жизни бывшего наркома американцы печатать материал не решались. Литвинов предупреждал Запад, что нельзя верить советскому руководству, что уступки приведут лишь к новым требованиям. Он говорил, что граждане не могут изменить изнутри тоталитарное государство: итальянцы при фашизме и немцы при национал-социализме даже не пытались бунтовать.

Нину и Павлика после смерти деда забрали из деревни. По словам Маши Слоним, тогда они попали под влияние второй бабушки — Перлы, которую все называли Полиной Мироновной.

«Мамина мама — абсолютно еврейская, местечковая, необразованная, окончила совсем немного классов: то ли четыре, то ли пять», — вспоминала Нина.

В молодости Перла распространяла в Одессе листовки вместе с мужем, пока тот не угодил в ссылку. Эмигрировала с семьей в США, вернулась после революции — ей казалось, что уж теперь-то жизнь наладится. Прозрение наступило скоро. Ее брат сбежал обратно в Штаты, Перлу допрашивали в ЧК, вынудив отречься от него. Она голодала в Украине во время Гражданской войны и едва не отдала дочь Флору благотворительной организации. Перла научилась тому, чем не владела англичанка Лоу, —

умению выживать в постоянном страхе, не теряя самообладания.

В хаосе эвакуации 1941 года именно она собрала для семьи нужные вещи и предупредила дочь: «Скоро все исчезнет, не будет ничего. В Гражданскую войну не было ни соли, ни спичек, не говоря уже о хлебе».

«Я и моя сестра оставались под влиянием нашей английской бабушки, — рассказывает Маша Слоним. — А Нину забрала другая, еврейская бабушка, которая привила ей осторожное отношение к жизни. У Нины, мне кажется, была внутренняя борьба между свободой и осторожностью, которую Полина Мироновна пыталась ей внушить».

«Я абсолютно понимаю всех испуганных евреев, — признавалась Нина много лет спустя в интервью Ольге Розенблюм. — Я тоже принадлежу к поколению напуганных. Вот Машка, моя сестра, — она другая: Машка действительно свободная».

Маша Слоним характеризовала сверстников противоположным образом: «Наше поколение, кажется, было первым, которое перестало бояться». Возможно, именно это определило разницу в судьбе двоюродных сестер, так похожих внешне — открытой, громкой, берущей от жизни все Маши и тихой, скрытной Нины.

«Дело врачей»

На рубеже пятидесятых в Советском Союзе началась борьба с «безродными космополитами». В 1952 году она вылилась в знаменитое «дело врачей». Газеты клеймили «убийц в белых халатах», связанных с международной еврейской организацией «Джойнт» и якобы собиравшихся извести руководство страны.

Айви собрала для внуков чемоданчики с одеждой и обувью — чтобы в случае ареста родителей они попали в детский дом не с пустыми руками, и гневалась, когда оттуда брали трусы или носки.

«В семье шептались, — вспоминает Маша Слоним. — Мама с Айви говорили по-английски.

Мы думали, наши родители шпионы. Ну что поделать, вот такие нам достались».

Однажды Павлик, старший брат Нины, проводил химический опыт и случайно поджег шторы в квартире. Бабушка Перла вызвала пожарных, все затушили. На следующий день зазвонил телефон.

— Литвинова? С вами говорит управляющий домом Совета Министров. Вы что это пожары устраиваете? Собираетесь Дом правительства поджечь? Этот номер у вас не пройдет. Завтра же выметайтесь с вашей семейкой из квартиры.

— Куда?

— А куда хотите. Держать вас в нашем доме мы не намерены. Нечего было поджигать.

— Но нам ехать некуда.

— Это ваше дело, я вас предупредил. Исполняйте.

Флора запаниковала, но муж ей твердо сказал: «Мы никуда не поедем». И ничего не случилось, из дома их не выставили.

В Боткинской больнице, где работала Флора, начались аресты, покаяния и акции публичного осуждения. Шеф лаборатории, профессор Мирон Вовси, был первым в списке «врачей-убийц».

Флора запомнила навсегда, как повесился доктор, от которого требовали показания на друга,

как ординатор профессора Вовси публично каялась, что вовремя не распознала в шефе отъявленного врага, «опозорившего высокое звание врача», а профессор Фрумкин произнес об арестованных: «Эти несчастные люди» — и тут же испуганно поправился: «Я хотел сказать — эти отверженные враги нашего народа…»

И вдруг в марте 1953 года умер Сталин. «Дело врачей» развалилось. Когда Татьяна Литвинова принесла новость, что арестованных освободили, все взрослые в семье запрыгали от радости. А дети, видя их ликование, закричали: «Ура, рыбий жир можно не пить сегодня!» Этой невкусной жидкостью, содержащей омега-кислоты, их пичкали ежедневно и лишь по праздникам давали поблажку. А тот день, конечно, был праздничным.

Профессор Вовси вернулся в Боткинскую больницу. Первой к нему в слезах, с громадным букетом бросилась ординатор, еще два с половиной месяца назад обличавшая с трибуны «отъявленного врага». Теперь же она клялась: «Я всегда была уверена в вашей невиновности».

«Вовси обнял ее, — писала Флора в мемуарах. — Все плакали. Переживший все муки самооговора, он прощал и понимал всех».

Тихое внутреннее сопротивление

По примеру матери Нина увлеклась биологией, ходила в кружок юных биологов Московского зоопарка (КЮБЗ). Одна из участниц, будущая диссидентка Елена Санникова, характеризовала** его как братство, объединенное «свободолюбием, личностной независимостью, верностью делу, волонтерским <…> энтузиазмом и отвращением к карьеризму». В КЮБЗе Нина познакомилась с Генькой — Евгением Сыроечковским, своим будущим мужем: «Парни там выпендривались, ругались. А Генька просто сидел и все это зарисовывал».

К тому времени уже сформировался ее характер — сдержанный, но твердый.

«Она усвоила важное качество своего отца, — рассуждает Маша Слоним. — Он обожал музыку, и у него был абсолютный слух на фальшь и пошлость.

Ее перекашивало, будто от фальшивой ноты, от фальшивого слова. Уже когда мы стали взрослыми, я писала для какого-то сайта и под него подделывалась, так что употребила про сестру Веру слово “сестренка”. Нина это сразу заметила, сказала: “Ты же никогда так не говоришь”».

Другим унаследованным свойством была любовь к тишине: «Когда мы с Верой визжали, дядя Миша физически не переносил этих звуков. И Нина тоже. Она была негромким человеком и не выносила шума. В Мише было много английского. Сдержанность, благородство, интеллигентность. А еще тихое внутреннее сопротивление. И это передалось Нине».

Хрущевскую оттепель в семье восприняли с надеждой, хотя старшие друзья призывали быть осторожными. По воспоминаниям Флоры, Шостакович предупреждал: «Будут морозы, и еще какие». Корней Чуковский, еще один друг Литвиновых, призывал дышать вдоволь в короткий период свободы, вспоминая, что такое же ощущение было после Февральской революции.

Повзрослевшие дети Флоры видели себя в науке — Павел преподавал физику, Нина поступила на кафедру зоологии беспозвоночных биолого-почвенного факультета МГУ.

Оттепель и вправду оказалась короткой. В 1964 году Хрущева отправили в отставку. Гонения на «клеветническую» литературу усилились и стали системными. В 1965 году арестовали писателей Андрея Синявского и Юлия Даниэля — в СССР их не печатали, и они переправляли книги на Запад. Их приговорили к пяти и семи годам лагерей за «антисоветскую агитацию и пропаганду».

В 1966 году в УК РСФСР ввели статью 190-1 — «Распространение заведомо ложных измышлений, порочащих советский государственный и общественный строй». КГБ преследовал вольнодумцев, изымал самиздат — неофициально распространяемую литературу и публицистику. 22 января 1967 года на Пушкинской площади прошла демонстрация. Два-три десятка молодых людей требовали освободить диссидентов и пересмотреть уголовную статью об антисоветской агитации. Их молниеносно задержали люди в штатском. Нина с мужем собирались туда, но опоздали.

В 1968 году в Лондоне вышел сборник «Правосудие или расправа?» о судебных процессах над демонстрантами. Его составил молодой физик Павел Литвинов. 

За вашу и нашу свободу

Внук наркома вошел в нарождающийся круг диссидентов еще в 1960 году. После суда над Синявским и Даниэлем он стал одним из лидеров. Ему помогали родные и друзья — так, живым диктофоном на судебных заседаниях для сборника «Правосудие или расправа?» был Евгений, муж Нины, обладавший исключительной памятью.

Осенью 1967 года Павла вызвали в КГБ и посоветовали уничтожить очередной самиздатовский материал, пригрозив уголовкой. Диссидент Андрей Амальрик рассказывал: «Это было с точки зрения КГБ мягким предупреждением, но оно имело неожиданный результат: Павел записал свой разговор и начал распространять. Он был опубликован за границей, и Би-би-си даже транслировала его театрализованную запись на СССР».

В начале 1968 года Павла уволили с работы. Он принялся за новый сборник, «Процесс четырех», — о деле активистов самиздата. Все больше времени Литвинов проводил с единомышленниками — Натальей Горбаневской, Ларисой Богораз, Анатолием Марченко.

Нина с мужем и младенцем-сыном жила в одной квартире с Павлом. Диссиденты пытались соблюдать осторожность и даже обустроили тайник для документов прямо в двери, но получалось не очень. Телефона не было, так что гости приходили без звонка. Вместе с журналистами и самиздатовцами, вечно опустошавшими семейный холодильник, просачивались шпики — по «приемным вторникам» в квартиру набивалось от двух десятков до сотни человек, за всеми было не уследить.

Флора часто приходила помогать Нине с ребенком, видела это столпотворение, «сочувствовала, но боялась». Она наблюдала, как Павел и Наталья Горбаневская начинают работать над знаменитым диссидентским альманахом «Хроника текущих событий». Флора читала «первые экземпляры на тонких шелестящих листочках» — и ее поражало, что «не в сталинские, прошедшие года, а сейчас» политзаключенные продолжают гнить на зоне.

21 августа 1968 года Советский Союз ввел войска в Чехословакию для подавления затеянных Александром Дубчеком реформ Пражской весны. Вторжение означало окончательную гибель идеалов оттепели, расставание с надеждой на «социализм с человеческим лицом», с наивными мечтами, выразившимися в записанной Флорой частушке:

Знаю я, что будет лучше,
Потому что по земле
Ходит наш советский Дубчек,
Скоро будет он в Кремле.

25 августа горстка диссидентов вышла на Красную площадь и развернула плакаты. Павел Литвинов держал лозунг, появившийся еще во время польского восстания 1830 года: «За вашу и нашу свободу». Сам он объяснял его смысл, вольно цитируя Энгельса: «Не может быть свободным народ, насильно подавляющий свободу своего меньшого соседа».

Акция продлилась считаные секунды. Подбежали люди в штатском. Трещала ткань, сразу двое — мужчина и женщина — били Павла портфелем и тяжелой сумкой. «Дурак, — беззлобно сказал Литвинову милиционер, оформлявший протокол. — Сидел бы тихо — жил бы спокойно».

В последнем слове на суде Павел заявил: «Наша невиновность в действиях, в которых нас обвиняют, очевидна. Тем не менее мне так же очевиден ожидающий меня обвинительный приговор. <…> Вопрос о том, верил я или нет в то, за что выступал, никого не интересовал, он передо мной даже не ставился. Но ведь если я верил, то статья 190-1 — о заведомо ложных измышлениях — автоматически отпадает. А я не только верил, я был убежден!»

Двух участников демонстрации объявили невменяемыми, остальных отправили в ссылку. Павел получил пять лет, его сослали в село Усугли в Читинской области, где он устроился электриком.

Конечно, демонстранты не добились вывода войск, Пражская весна была раздавлена. Но на следующий день после акции чехословацкая газета Literární listy написала: «Семь человек на Красной площади — это, по крайней мере, семь причин, по которым мы уже никогда не сможем ненавидеть русских».

Идеальная подпольщица

Нина мысленно сопоставляла брата с дедом, печатавшим в подпольной типографии листовки и распространявшим газету «Искра». Но деда она помнила плохо, и сравнение не давалось. До вторжения в Чехословакию девушка читала самиздатовскую литературу и «всегда помогала, если надо, но не была активна. Ну, уже когда потом посадили [Павла], вообще всякие посадки — тогда да».

Теперь в диссидентскую деятельность вовлеклась вся семья покойного наркома — кроме скульптора Ильи Слонима, который «просто безумно боялся». Айви написала обращение к Микояну («Такое смешное письмо», — вспоминала впоследствии Нина). Даже пуганая, осторожная бабушка Перла поразила внучку тем, что твердо сказала родственникам, осуждающим диссидентов: «Нет, Павел все делал правильно».

«Люди, которые стояли чуть поодаль, просто знакомые, друзья стали все больше участвовать в этой деятельности. Просто потому, что других арестовали, — объясняет Маша Слоним. — Нужно было передавать что-то, перепечатывать, ездить в лагеря.

Нина была в тени и работала в тени. В отличие от меня, у нее ни обысков не было, ни допросов. Но она делала, наверное, больше.

Я не очень скрывалась. А она скрытная, идеальная подпольщица».

Нина ездила к ссыльным с конца шестидесятых до середины девяностых: «Везли все. <…> Какую-то еду, письма, книги… В общем — нагружены были как не знаю что. Я <…> рюкзак сама поднять не могла: если мне кто-нибудь поможет его надеть — я могу его нести…»

Особенно тяжело было в одиночку перетаскивать рюкзак в аэропорту Читы в маленький самолетик до села Усугли, где жил Павел.

«Меня, кстати, не шмонали, — удивлялась Нина. — Ни разу: я все письма довозила и все… Письма, книжки какие-то, самиздат».

В складчину родные и друзья купили Павлу сельский дом. По словам Нины, «семья просто на руках его вынесла и вытащила — сколько всего надо было присылать и делать».

Диссидентов выдавливали за рубеж. В середине семидесятых КГБ под угрозой ареста предлагал другу семьи Анатолию Марченко, который даже не был евреем, эмигрировать в Израиль: «Уезжайте, ведь вы только и мечтаете о загранице. Здесь вы никому не нужны, только зло приносите людям».

Павел Литвинов уехал в 1974 году в США, где стал преподавателем в частной школе, — по словам Нины, ему недвусмысленно сказали: «Вы поедете или на Запад, или на восток». Тогда же эмигрировала и Маша Слоним.

Двумя годами раньше власти наконец разрешили бабушке Айви вернуться на родину. Последние пять лет жизни она провела в городке Хоув на юге Англии. В 1976 году к ней присоединилась дочь Татьяна. А Нина осталась в СССР и, несмотря на вечный страх, продолжала помогать диссидентам: «Я сама боюсь. Я хожу туда — всюду, куда не надо ходить, но я очень не хочу, чтобы меня забрали. Потом мне мама когда-то сказала, что она не выдержит, если меня посадят».

Негнущийся внутренний стержень заменял Нине бесстрашие и не позволял отступать, как не позволил и ее вечно напуганной бабушке терпеть ругань в адрес внука-диссидента.

Страх стал ее союзником, он помогал работать осторожно, не привлекая внимания.

«Она ничего громкого не делала. Тихо-тихо, незаметно, — рассказывает Маша Слоним. — Ей претили лишние движения, звуки, выпячивание себя. Просто она четко, целенаправленно действовала по совести. Она была очень упрямая. Никто бы не заставил Нину сделать то, что она считала неправильным».

Отказался уехать и Анатолий Марченко. Он был осужден еще дважды: сперва на ссылку, потом на колонию строгого режима.

В 1981 году на последнем слове в суде он сказал: «Нигде в мире, кроме стран с коммунистическим или фашистским режимом, не судят людей за критику государства, за публицистику, за литературу. Только коммунистический и фашистский режимы защищают свою идеологию таким образом: вместо того, чтобы бороться с идеологией, бьют по черепам».

В том же году Флора Литвинова с отчаянием записала в дневнике: «После всех арестов и отъездов любое сопротивление может утонуть в мертвящей тишине. И всего этого власти добились планомерно, постепенно, за несколько последних лет». 

Анатолий Марченко умер в декабре 1986 года, уже после начала перестройки, так и не выйдя на свободу. Тело родным и друзьям, среди которых была Флора, не выдали — даже в морге мертвого диссидента охраняли трое силовиков. В конце концов Анатолия разрешили отпеть в церкви и похоронить. А уже через два месяца началось массовое освобождение политзаключенных.

«Провокационная акция»

Диссидентство было лишь частью жизни Литвиновых. Все они увлеченно занимались наукой. Но клеймо семьи известного вольнодумца мешало и этому. В 1976 году Флоре предложили уйти с любимой работы в Институте кардиологии — «арест и заключение сына и последующая его эмиграция, наше общение с диссидентами, встречи с иностранцами и связь с иностранными учеными не нравились дирекции института». 

Михаил, работавший в авиационных научных центрах, по словам Нины, лишился доступа к проектам, предполагавшим секретность. Тогда он увлекся оригами, да так, что журнал «Наука и жизнь» впоследствии напишет: «Практически все нынешние мастера оригами в России — ученики Литвинова или ученики его учеников».

Нину в 1969 году с трудом приняли в лабораторию донной фауны Института океанологии РАН. Дело было не только в брате-диссиденте. Она вдобавок указала в анкете, что не состоит в комсомоле: «А я была комсомолкой. Но когда кончила университет, забрала [документы] и никуда не подавала, сказала, что я — не комсомолка. Начальник отдела кадров говорит: “Ничего, ваш сын будет комсомольцем!” Я сказала: “Никогда!”»

По словам Нины, завлаб не хотел брать такую строптивицу даже на самую низшую ставку. Но сразу несколько профессоров пригрозили, что перестанут подавать ему руку. Литвинову приняли. А ее сын уже в восьмидесятых все же стал комсомольцем — втайне от матери.

В институте Нина демонстративно уходила с обязательных политинформаций, если слышала «что-то непотребное».

Она приносила коллегам самиздат. Одни брали, другие отказывались, третьи стучали. Литвинова навсегда запомнила слова подруги: «Мне и так тяжело жить, не хочу этого знать».

Неудивительно, что до перестройки Нину не выпускали за рубеж. Пока ее муж, крупный специалист по гусеобразным, изучал птиц на Аляске, Литвинова ездила на Белое море и Дальний Восток. Она любила воду, прекрасно плавала и для исследования выбрала офиур — близких родичей морских звезд. 

Нина обожала этих странных существ. Однажды, в середине семидесятых, она выпросила у заболевшего дайвера акваланг, чтобы посмотреть на них живьем в Японском море. Тот взял с нее слово не погружаться глубже чем на три метра: для новичка это смертельно опасно. Вернулась Нина счастливой: «Представляешь, я видела, как офиуры стоят на лучах, подняв диски кверху!»

Дайвер испугался: подобное происходит на глубине 30 метров.

А Нина так увлеклась, что не заметила опасности.

Ученую степень Литвинова получила только в 1985 году — сказалась невозможность изучать офиур за рубежом. В России встречается лишь 120 из двух тысяч видов, большинство живет в тропиках. Защита чуть не сорвалась: Нина отказалась сдавать экзамен по диалектическому и историческому материализму. Работавший с ней биолог Юрий Аршавский был потрясен: «“Нина!!! Что случилось? Почему?” — “Я не могу сдавать экзамен по этой лживой философии”, — отвечала она. Сколько мы ее ни уговаривали, говорили, что это пустая формальность, всегда очень мягкая и доброжелательная Нина оказалась необычайно стойкой».

Положение спас преподаватель, который за взятку оформил документы о сдаче, не принимая экзамен.

На сайте Института океанологии сказано: «По дну Мирового океана сейчас бродит 33 вида офиур и два вида морских звезд, описанных и названных Ниной. Кроме того, ею установлено три новых рода офиур». Уже в XXI веке в честь Литвиновой назвали два вида офиур — Ophiocymbium ninae и Amphiophiura litvinovae. Она все выбирала раз и навсегда — мужа, с которым познакомилась еще школьницей, работу, которой отдала более 40 лет, помощь узникам, распространявшуюся даже на морских обитателей. Во время экспедиции ее спутники поймали осьминога и посадили его в чан. А Нина с коллегой выпустили моллюска на волю.

В середине восьмидесятых начались либеральные реформы. Нина радовалась, что больше не надо возить посылки политзаключенным. Маша Слоним вернулась в СССР, где работала корреспондентом Би-би-си, преподавала и даже вела политический клуб.

В декабре 1987 года произошло неслыханное — диссиденты провели в Москве Международный семинар по правам человека.

Руководство КПСС пыталось сорвать «провокационную акцию». Банкетный зал, где планировалось открытие, в последний момент «срочно закрыла появившаяся накануне санэпидстанция». Диссиденты переместились на квартиры. Основной была квартира Нины Литвиновой.

«Было больше 100 человек, — вспоминала она 24 года спустя. — Крымские татары рассказывали, как препятствовали их приезду. Были инвалиды, священник Эдельштейн, чех Урбан, молодой “журналист”, который со всеми поговорил и исчез, вероятно из ГБ, кришнаиты, которые кормили всех какими-то шариками, <…> Сергей Ковалев, Гамсахурдия и Костава. <…> Пришедшие с улицы сказали, что внизу стоит машина, в которой видно и слышно все, что происходит в квартире».

Через четыре года СССР распался. За два месяца до этого был принят закон «О реабилитации жертв политических репрессий». Казалось, время коротких оттепелей кончилось, настала весна.

Ружье и стульчак

Артем, единственный сын Нины, тоже выучился на биолога, но в новых условиях стал предпринимателем. У Литвиновой подрастали внуки. Они, как и многие, называли ее Ниночкой и совсем не чувствовали дистанции. Ходили с ней в кино, обсуждали книги.

«Она была легкой на подъем, особенно в хорошем настроении, — улыбается внучка Маруся. — С ней легко было вместе. Со многими моими друзьями она тоже дружила, и не было такого, что, типа, я сильно старше. Ей всегда было интересно понять другого человека».

Если Нина была тихой, ее муж Евгений — Генька, как его до старости называли друзья, — был прирожденным рассказчиком. Он поражал слушателей невероятными историями — к примеру, как в экспедиции на Аляске туалет был вне помещения. Вокруг бродили белые медведи, так что без оружия выходить было опасно. А стульчак следовало хранить дома, чтобы не обледенел. Так Генька и шел в туалет — с ружьем и стульчаком на шее.

Флора оставалась душой компании. Она и в девяносто живо интересовалась всем новым. Но все же эта неукротимая женщина старела. Нине приходилось заботиться о матери, и в 2007 году она ушла с работы — напоследок приведя в порядок коллекцию офиур и издав каталог, чтобы тем, кто придет на смену, было легче.

Нина завела ирландского терьера по кличке Бекки. Следующих собак она выбирала той же породы и давала им то же имя, и в этом проявляя постоянство. Она по-прежнему любила плавать и говорила, что оживает в воде. Каждый год участвовала в акции памяти жертв репрессий «Возвращение имен», помогала создателям мемориала на месте убийства Немцова. А еще много общалась с родственниками, особенно с братом Павлом. Расстояние в тысячи километров не мешало их дружбе.

Дмитрий, приемный сын Павла, стал пресс-секретарем российского отделения Greenpeace. В сентябре 2013 года он был арестован после протестной акции на нефтяной платформе «Приразломная». В конце декабря его амнистировали.

По праздникам в гости к Литвиновым приходили друзья — товарищи Нины по КЮБЗу, правозащитник Сергей Ковалев, музыкант Юлий Ким. Внучка Маруся стала режиссером-документалистом. Для нее истории о прапрабабушке Айви уже были далеким прошлым — и все же от эксцентричной англичанки она унаследовала неистребимую привычку к мармайту.

Стойкий оловянный солдатик

Нина всегда поддерживала тех, кого считала жертвами системы, но переломным годом стал 2019-й, когда начались судебные процессы «Сети»**** и «Нового величия»*** — групп молодых людей, обвиняемых в планировании захвата власти. Если до того Литвинова писала в фейсбуке** редко и на нейтральные темы, с 2019 года страница Нины превращается в сплошную сводку об арестах, судах, поездках по местам репрессий — так, что ее даже сравнивали с диссидентской «Хроникой текущих событий». От самой Нины там в основном короткие комментарии: восклицания гнева и боли, требования освободить политзаключенных, к которым, конечно, никто из судей не прислушался.

Нина не была юристом или политиком. Она делала что могла — словно на работу, ездила на процессы, переписывалась с заключенными, высылала им деньги, оплачивала поездки адвокатов.

«Ей казалось важным прийти и поддержать, чтобы человек видел, что он не один на один с системой, — вспоминает внучка Нины Маруся. — Бабушку очень расстраивало ощущение, что все движется обратно, в сторону усиления репрессий».

Как и в семидесятые, Нина избегала огласки, но статную седую женщину, не пропускавшую ни одного суда, стали замечать.

Обозреватель «Новой газеты» Зоя Светова поясняет: «Как правило, на таких судебных заседаниях, кроме родственников, близких друзей и коллег, всегда присутствует так называемая группа поддержки. Это люди разного возраста, положения, профессий. Среди них я как-то заприметила немолодую седую женщину со стильной стрижкой, красивым и благородным лицом, с удивительным внимательным и доброжелательным взглядом. Она показалась мне очень знакомой, я раньше часто встречала ее на митингах, акциях протеста, на встречах правозащитников и советских диссидентов».

Пример Литвиновой вдохновлял других.

«Героев поддерживать легко, — говорит журналистка Наталия Савоськина. — Но к некоторым политзаключенным у меня нет эмпатии. Я их поддерживаю только потому, что это делала Нина. Для нее не было разделения на героев и прочих, недостойных внимания».

Нине уже было далеко за семьдесят, но она всегда элегантно одевалась, ее движения оставались живыми, молодыми, энергичными. 

«Иногда было понятно, что она боится. Но она считала, что надо страх преодолевать», — уверена Маруся.

23 января 2021 года, после возвращения в Россию Алексея Навального и его ареста, по стране прошли несанкционированные митинги. Их разогнали, более четырех тысяч человек было задержано****.

«Мы с братом, с моим бывшим молодым человеком и с бабушкой решили тоже пойти, — рассказывает Маруся. — Я по всяким каналам вижу, что людей бьют, задерживают. Говорю: “Наверное, не надо”. А бабушка отвечает: “Нет, давайте сходим, посмотрим”. Мы совсем чуть-чуть прошли в этой толпе, и нас окружили омоновцы. Взяли в круг человек 25–30, начали по одному выхватывать, бить палками — и в автозаки. Задержали брата, молодого человека. Я думаю: “Так, сейчас выхватят Нину, не дай Бог ударят, надо что-то делать”. Бочком-бочком подхожу к омоновцу и говорю: “Я с бабушкой. Может, пропустите?” И он таким нежнейшим голосом отвечает: “С бабушкой? Ну конечно, проходите!” Брата тогда оштрафовали, а мой молодой человек отсидел в спецприемнике 10 дней».

На тех же протестах прославилась 35-летняя Ольга Бендас. По Сети разошлось видео, на котором эта мускулистая женщина с выбритыми висками потрясает резиновой дубинкой, отобранной у полицейского: «Кто к нам с мечом придет, тот от меча и получит пизды». Ее приговорили к двум годам колонии общего режима.

Ольга получала множество писем с дежурными словами ободрения: «Держись, не раскисай, мы с тобой!» Она вежливо отвечала: «Да, спасибо, хорошо, буду держаться, пишите еще». Но с Ниной все было иначе. Переписка быстро переросла в дружбу. Две женщины, никогда не видевшие друг друга, делились самым сокровенным.

«Я разницу в 40 лет совсем не ощущала. Мы могли обсуждать любые темы. Те, которые я не могла бы затронуть вообще ни с кем другим, даже с ровесником. Не ожидала, что в моей жизни такое случится», — удивляется Ольга.

Когда Бендас выпустили из колонии, Нина приехала ее встречать.

«Я предполагала, что женщина столь почтенного возраста будет выглядеть иначе, — вспоминает Ольга. — Но передо мной предстала живая и активная женщина, в которой ключом била жизнь».

По ее словам, все последующие годы каждую неделю они списывались или созванивались. И таких людей, как Ольга, было много. Когда Маруся проверяла почтовый ящик бабушки, письма заключенных были почти всегда — Нина часто получала их по старинке, в конвертах, и сама писала от руки.

В день начала полномасштабного вторжения в Украину Нина подписала* коллективное антивоенное обращение ученых и опубликовала в фейсбуке** строки Александра Галича, написанные в 1968 году:

Снова, снова — громом среди праздности,
Комом в горле, пулею в стволе:
— Граждане, Отечество в опасности!
Граждане, Отечество в опасности!
Наши танки на чужой земле!

Законы, и без того репрессивные, ужесточались. Теперь за решеткой оказывались и противники войны, обвиняемые в «публичном распространении заведомо ложной информации об использовании Вооруженных Сил РФ». Эта формулировка поразительно похожа на текст уголовной статьи «Распространение заведомо ложных измышлений, порочащих советский строй», с которой боролись советские диссиденты. Как и прежде, под заведомой ложностью подразумевалось несоответствие официальной позиции государства.

12 апреля 2022 года Нину, по сообщению** журналистки «Новой газеты» Наталии Деминой, толкнул полицейский у здания Дорогомиловского суда. Она упала. По счастью, обошлось без серьезных травм.

Родные и друзья предлагали ей эмигрировать. Семья была обеспеченной, она ни в чем бы не нуждалась за рубежом. Но Литвинова отказывалась.

«Я сотню раз спрашивала: “Что вас здесь держит? Собирайтесь и уезжайте. Вас везде примут с распростертыми объятиями”, — вспоминает Ольга Бендас. — Но это была ее принципиальная позиция. Она говорила: “Я никуда отсюда не уеду”».

Люди, вместе с Ниной поддерживавшие арестантов, покидали страну. Уходило старшее поколение Литвиновых. В 2020 году в возрасте 102 лет умерла жизнелюбивая Флора. А в 2024 году умер Генька, Евгений Сыроечковский.

«Уход за мужем держал Нину, — рассказывает Ольга Бендас. — Она понимала: когда на руках больной человек, она должна быть как стойкий оловянный солдатик. А когда его не стало, этот стержень чуть-чуть согнулся».

Выйдет друг из тюрьмы

В 2024 году Нина ездила с Машей Слоним на Сейшелы. Там было прекрасное ласковое море, которое она так любила. Над ним пылали невероятные закаты. А Нина, вместо того чтобы наслаждаться отдыхом, говорила о московских судах и писала письма заключенным. Помощь стала главным смыслом ее жизни. Но она не успевала. Невозможно было успеть. С каждым годом помогающих становилось все меньше, а политзаключенных — все больше: за 10 лет их количество увеличилось* в 15 раз и уже перевалило за шестьсот.

«Она реагировала кожей, инстинктивно. В конце жизни Нина считала, что может заниматься только правозащитой. У нее была гипертрофированная эмпатия», — рассказывает Маша Слоним.

Нина выходила на пикеты. По словам внучки Маруси, ее ни разу не задерживали, только записывали паспортные данные. В поредевшей судебной «группе поддержки» Литвинова вела себя спокойно, не пытаясь привлечь внимание. И все же в августе 2025 года адвокат Каринна Москаленко писала ей: «Нина Михайловна, Вы мой светлый ангел. Я хорошо помню невольный поиск глазами: здесь ли Она? Ибо в каждый процесс, в который Вы являетесь, — Вы несете надежду. Будьте счастливы!!!»

Но счастья не было. Была лишь бесконечная усталость.

«Когда я спрашивала, как дела, она говорила: “У этого дела плохо, и этот сидит”, — вздыхает Маша Слоним. — Она постоянно варилась в репрессиях, ей сложно было поставить на паузу, заняться своей жизнью. Погулять, отвлечься».

Осенью 2025 года Нина перестала ходить на суды. Ей было слишком тяжело. Не физически — на собственные недуги Литвинова почти не обращала внимания. Просто не осталось душевных сил, даже близкие подчас называли ее усилия сизифовым трудом.

Она продолжала переписываться с заключенными, бесконечно репостила в соцсетях материалы о политических процессах и акциях памяти, раздавала знакомым книгу мемуаров Маши Слоним, в которой даже имена корректора и верстальщика были скрыты для безопасности, встречалась с близкими — потом они разглядят в этих встречах желание попрощаться.

5 мая 2026 года Нина опубликовала в фейсбуке** последний пост — о пытках осужденного за «оправдание терроризма» Азата Мифтахова в колонии «Полярная сова».

Утром 12 мая она обсуждала с Мариной Артамоновой — подругой, с которой познакомилась в суде, — планы на будущую неделю. Литвинова отвечала уклончиво: «Возможно, пока не знаю». А в полдень вдруг прислала сообщение: «Всего тебе самого хорошего».

В тот же день 80-летнюю Нину обнаружили без сознания под окнами дома. Спасти ее не удалось.

Полиция нашла прощальное письмо. Оригинал Литвиновым не выдали.

Как и много лет назад, когда в архивах искали записку Айви, им досталась копия. Маша Слоним выложила ее фрагмент: «Я всех вас люблю и думаю о вас. Но я должна уйти, мне жить невыносимо. С тех пор как Путин напал на Украину и убивает невинных людей, а у нас бесконечно сажает в тюрьмы тысячи людей, которые мучаются и погибают там за то, что они, как и я, против войны и против убийств. Я ничем не могу им помочь. Женя Беркович, Светлана Петрийчук, Карина Цуркан и тысячи других за решеткой страдают и умирают. Я пыталась им помочь, но мои силы кончились, и я день и ночь мучаюсь от бессилия. Мне стыдно, но я сдалась. Пожалуйста, простите меня».

Павел Литвинов, с которым она продолжала общаться до последнего, коротко написал: «Ушла мой ангел сестра Нина».

На похороны тихой Ниночки, всю жизнь пытавшейся быть незаметной, пришло больше полутора сотен человек. Как и в случае с Алексеем Навальным, погибшим двумя годами ранее, прощание походило на митинг. В пору, когда оппозиционные митинги под запретом, только смерти еще позволено выписывать на них разрешение.

«Собрался контингент, который уже ничего не боится, — усмехается Ольга Бендас. — Мы свое отбоялись».

А потом эта могучая амазонка, отобравшая у полицейского дубинку и прошедшая колонию, вдруг добавляет: «Ниночка стала для меня самым близким человеком. Самым. И теперь я осталась совсем одна».

«Половина тех, с кем я беседовала на поминках, говорила: “Как же мы не уследили!” А вторая половина говорила: “Мы ее прекрасно понимаем и сами тоже подумываем”», — вздыхает адвокат Мария Эйсмонт. Она только что вернулась из тяжелой и безрезультатной поездки. Увидеться с клиентом, пленным украинцем, ей не позволили, хотя документы были в порядке. Сказали, сам не хочет.

Костюм Марии аккуратный, без единой складочки, маникюр безукоризненный — так она борется с хаосом и тщетой, повторяя себе: когда на зоне люди отчаиваются настолько, что перестают следить за собой, они быстро умирают. Мария признается, что сама давно выгорела: «Люди не видят выхода. Обычно психологическое спасение в действии. А теперь устали даже те, кто что-то делает. Нина просто была человеком, которому не все равно. Вот и не выдержала. Эта ситуация травмирует всех неравнодушных людей. Деятельность должна быть хоть в чем-то успешной. Хоть немножко. Нельзя постоянно, долгое время заниматься патологически неуспешным делом. Нужны какие-то победы».

И все же Мария уезжает к очередному заключенному. А другие продолжают ходить на суды, исход которых предрешен. Они надеются. Так надеялся и будущий нарком, печатавший газету «Искра», и его внук, распространявший «Хронику текущих событий», и Нина, превратившая фейсбук** в бесконечную летопись политических процессов. Надеялись миллионы и миллионы людей, посреди зимы из века в век мечтавшие о весне, а получавшие лишь оттепель, чтобы новое поколение успело набрать в легкие немного воздуха свободы. И все они могли бы повторить короткое стихотворение Флоры Литвиновой, мечтавшей об освобождении Анатолия Марченко:

Доживу, доживу до конца декабря,
Когда в солнцевороте повиснет Земля.
В стужу, вьюгу, мороз станет день прибывать,
Будут хрусткие льдинки на солнце сиять.
Как я верить хочу — в повороте из тьмы
Выйдет друг из тюрьмы!
Выйдет друг из тюрьмы!

Автор благодарит за помощь Ольгу Розенблюм и Викторию Тиунову

* Признаны Минюстом РФ «иноагентами».
** Принадлежит компании Meta, которая признана в России «экстремистской» организацией.
*** Признаны Минюстом РФ «террористической» или «экстремистской» организацией.
**** Внесены в перечень экстремистов и террористов Росфинмониторинга