«Не бывает времен, когда надо погубить миллионы человек» Почему люди по всему миру участвуют в «Возвращении имен»

Самая заметная гражданская акция памяти жертв сталинского террора — «Возвращение имен» — пройдет 29 октября 2025 года в 18-й раз. С 2007-го* ее участники символично собирались в Москве, у Соловецкого камня, напротив здания советских и российских органов госбезопасности. Люди читали вслух карточки с короткой справкой о репрессированных — имя, возраст, род занятий, дата и место расстрела — и уступали место следующим. Московская акция могла длиться весь день: участники часами стояли в очереди к микрофону на Лубянке, чтобы произнести имена, подготовленные «Мемориалом»*.

В последние годы, когда масштабную акцию в столице под разными предлогами не согласовывают, а в регионах власти нервно относятся к любой гражданской активности, организаторам пришлось адаптироваться и отчасти перейти в онлайн. Теперь по всему миру и в России проходит множество «Возвращений имен», а посмотреть трансляцию чтений можно в режиме реального времени на сайте акции. 

Как принять в этом участие, почему важно называть вслух имена жертв политических репрессий и как тяжелое прошлое влияет на настоящее, «Гласной» рассказала Виолетта Левина из Норильска, которая проводит акцию в Израиле. 

«Под снегом кости, и я по ним хожу»

В 2022 году на акцию** «Возвращение имен» в Иерусалиме пришло столько участников, что им едва хватило карточек с именами. Виолетта Левина проводила чтения в Израиле второй год, но не была готова к тому, что желающих окажется гораздо больше, чем в 2021-м. 

«В первый раз не было такого потока людей, скажем так, определенного склада, с определенной жизненной позицией. Пришли буквально пять-шесть человек, — вспоминает она. — Я анонсировала в группах в соцсетях, но люди довольно вяло реагировали». 

Внимание к акции выросло после начала полномасштабных боевых действий в Украине, когда россияне начали массово переезжать в Израиль. Виолетта была волонтером на «Возвращении имен» и до эмиграции. История политических репрессий интересовала ее с самого детства — и это вовсе не присказка. 

«Все началось, когда мне было восемь лет. Как раз в то время, незадолго до распада Советского Союза, стала интенсивнее общественная дискуссия о тяжелом прошлом. Я была маленьким ребенком, только пошла в школу, и при мне об этом никогда особо не говорили. Но однажды мне попался на глаза номер “Огонька” за 1990 год. 

Я любила читать периодику и вообще уже читала хорошо, несмотря на возраст, и просматривала все подряд. Открыла я разворот этого “Огонька”, а там — комиксы по рассказам о Норильлаге Евфросинии Керсновской. Я увидела знакомое слово — Норильск. Хотя тогда, с 1988 по конец 1990 года, мы с родителями жили на материке, во Владимире, я знала, что я норильчанка, я оттуда. И когда увидела этот разворот, он показался мне очень важным, хотелось это сохранить.

Из этих страшных комиксов я узнала, с чего начинался город. Когда мы возвращались в Норильск из Владимира, я тайком, потому что мне не разрешали ничего портить и вырезать из газет, вырвала этот разворот и привезла с собой: мне было необходимо разобраться. Представьте себе восьмилетнюю девочку с ее детскими сокровищами: заяц в синем комбинезончике, тощая лиса, довольно условная оранжевая кошка, которую все почему-то называли медведем, коллекция открыток с цветочками — и статья про ГУЛАГ.

Это знание о моем городе — что Норильск построен политзаключенными — со мной осталось. 

Вообще, взрослые или учителя о советских репрессиях не распространялись: как-то не было принято, по старой памяти. Но когда совок уже распался, спрятаться от этой информации было некуда, кто-нибудь время от времени проговаривался. Говорили, что город похож на Петербург, и похожесть эту простодушно объясняли тем, что проектировали Норильск питерские политзэки — архитекторы и инженеры. 

Еще взрослые иногда упоминали, что Норильск построили на костях. Это я понимала своим детским умом буквально: лежат кости, а сверху — асфальт. Поэтому Норильск я не любила. Мы и жили не в нем, а в городке Талнах — в 25 километрах. Он был построен в шестидесятые геологами и комсомольцами. Маленький, уютный, с горами и большими деревьями, в нем легко дышалось. Когда я приезжала в Норильск, мне казалось, что под слоем снега и почвы кости и я по ним хожу». 

Вырванные страницы и «Архипелаг ГУЛАГ» 

Само существование Норильска всегда казалось Виолетте «немного проклятым». Но ее родители познакомились в этом городе, и она ощущала себя причастной к его истории. 

«Папа приехал сюда в семидесятом году. Он инженер в газовой отрасли, его пригласили, чтобы он разрабатывал месторождения. Когда запустили Норильский горно-металлургический комбинат, он работал на угле. А угольное месторождение было маленькое и очень быстро истощилось. К концу шестидесятых уже было понятно, что запасов угля не хватит, нужно какое-то другое топливо либо комбинат придется останавливать. Тогда вызвали специалиста: мой папа газифицировал Владимирскую область, он там все прокладывал с нуля. 

А мама, по ее словам, приехала в эти края, последовав примеру сестры, — “за туманом и за запахом тайги”. Потом оказалось, что тайга в наших краях пахнет диоксидом серы и вообще это тундра, но это выяснилось уже позже. Там родители познакомились, поженились, позже им дали квартиру.

Я всегда считала свое существование результатом сплетения разных событий, у истоков которых, как ни крути, стоял концентрированный ужас заполярного лагеря смерти. Мой папа родился в глухой деревне на Урале. Так получилось, потому что мой дедушка, хоть и был партийной шишкой и убежденным коммунистом до конца жизни,

но, когда в 1937 году пришли уже за всеми, понял, что он — следующий.

То есть дедушка был “за эту власть”, но прекрасно понимал, как она работает, и вовремя сориентировался. 

Он в один день собрал жену, двоих детей и вещи, какие смог, и увез семью в такую деревню, что никому не пришло бы в голову их там искать. Следов никаких не оставил — и таким образом их спас. Потом у них родилось еще четверо детей, в том числе мой папа. 

Этот рассказ звучал в нашей семье не раз — но как будто так и надо, без всякой политической оценки. Будто, не знаю, цунами шло, а дед сориентировался и увез всех с побережья. Такая история без контекста. 

Подробнее в моей семье ничего об истории города не обсуждалось, сверстники ею не интересовались, в школе такие вопросы не поднимались. Были просто какие-то крупицы, которые я где-то выхватывала, складывала и запоминала. Их легко было бы пропустить мимо ушей, если не знать, о чем идет речь, но у меня почему-то не пропускалось. Не то чтобы я была одержимо увлечена этой темой, копалась в библиотеках — нет. Просто как-то у меня все складывалось в одну картину.

Я росла, и в конце девяностых мы должны были окончательно уехать на материк. Все эти годы мои родители выписывали альманах с голубой обложкой — “Новый мир”, что ли. Там в какой-то момент начали публиковать “Архипелаг ГУЛАГ”, и я его себе заприметила. Страницы сначала не вырывала: хотя никогда никто не открывал журнал, его все равно нельзя было портить. 

А потом, когда стало понятно, что вся эта библиотека отправится на мусорку с нашим отъездом, и родителям было не до этого, я быстренько все вырвала. Собиралась прочитать это на материке, где не действует давящий магнетизм металла и костей в вечной мерзлоте. Родители остались в Норильске дорабатывать свой стаж, а я уехала в Подмосковье и в 17 лет, оказавшись одна в незнакомом городе, читала то, что привезла с собой».

«В Израиле мало кто это делал, и я решила: пора»

Позже, в нулевые, уже будучи взрослой, Виолетта изучала материалы о первых десятилетиях строительства норильского комбината и города в архивах красноярского «Мемориала». В десятые она отучилась в Московской школе прав человека Елены Боннэр, где преподавали в том числе правозащитники из «Мемориала». Виолетта участвовала в их мероприятиях и ходила на встречи волонтеров, пока не уехала в Израиль. 

Но и там, несмотря на необходимость учить язык и адаптироваться в новой стране, она взялась за организацию «Возвращения имен». На вопрос почему отвечает: «Потому что в Израиле мало кто это делал, и я решила, что пора».

Она не единственная, кто привез «Возвращение имен» с собой на новое место. В последние пару лет акция проходит в десятках городов по всему миру. Организаторы-волонтеры нередко «локализуют» акцию, чтобы поучаствовать в ней могли не только выходцы из России, но и представители местного сообщества. Например, в Мадриде в 2022 году читали имена испанцев, погибших в гражданской войне 1936–1939 годов. 

Виолетта рассказывает, что для акции в Иерусалиме решила выбрать еврейские имена. Подробную инструкцию, как организовать и поддержать акцию, а также получить имена можно найти на сайте «Возвращения имен» или в телеграм-канале «Мемориала». Там же есть и список городов и мест с указанием точного времени. 

Пришедшим на акцию организаторы выдают карточки (обычно две) с именами людей, пострадавших от советской власти.

Некоторые участники приходят с намерением прочитать имена расстрелянных родственников — это приветствуется. 

«В 2024 году со мной связался пожилой мужчина, Александр Разгон, — вспоминает Виолетта. — Он принес книгу мемуаров своего родственника, который прошел лагеря и потом об этом писал. Александр раздал несколько экземпляров книги и произнес речь». 

Его дядя, Лев Разгон, был одним из основателей «Мемориала». В 1938 году его, сотрудника издательства детской литературы, арестовали по обвинению в контрреволюционной деятельности и приговорили к пяти годам лагерей. За полтора месяца до освобождения снова арестовали, якобы за пораженческую агитацию, и продлили срок. В третий раз, спустя несколько лет, Лев Разгон был арестован за антисоветскую агитацию. Окончательно он освободился только после смерти Сталина, в 1955 году. 

Александр Разгон, которому тогда было шесть лет, впоследствии в интервью вспоминал это так: «Помню вокзал, чугунные решетки… Подошел поезд, на перрон вышел худой мужчина в серой одежде, с деревянным чемоданом в руке. Они обнялись с моим отцом, и вот этот приехавший человек и был Лев Разгон. Помню, что Лев после всех злоключений работал в Доме детской книги, а потом стал детским писателем. <…> Он откладывал для меня хорошие детские книги, выходившие в то время, прямо стопками. Дядя как-то влиял на мое воспитание вот таким опосредованным способом». 

Писал Лев Разгон и свои книги. Одну из них, «Перед раскрытыми делами», спустя много лет его племянник Александр и принес на чтение имен репрессированных в Иерусалиме. 

Ни в Израиле, ни в других странах, где проводится «Возвращение имен», акция не встречает сопротивления местных властей. В России с этим сложнее из-за ограничений на публичные собрания. Но те, кто хочет почтить память жертв репрессий, готовы делать это менее публично, с поправкой на риски, и часто записывают видео чтений имен заранее, без лиц и опознавательных знаков, чтобы потом их включили в общую онлайн-трансляцию. Лишь бы имена прозвучали. 

Случайная карточка

Разговаривая с Виолеттой, я много думала о Норильске и о том, что и в моей семье никогда не обсуждали репрессии. Сама я родилась и выросла в Красноярском крае, куда исторически отправляли многих политзаключенных. Но впервые об арестах и лагерях вне сухого учебника истории я услышала от подруги, чей дедушка был выслан в Сибирь. 

А о том, что мой дед был узником Норильлага, я узнала всего несколько лет назад, в разговоре на другую тему. И о том, что

моя бабушка не записала его отцом в свидетельство о рождении мамы, опасаясь, что та станет дочерью «врага народа».

Мама рассказывала об этом без подробностей — мол, дед умер, когда она была маленькой. 

Эти разговоры, хоть и нечастые, помогли мне осознать масштаб насилия со стороны советского государства по отношению к своим гражданам. В базе «Мемориала» — больше трех миллионов имен, всего, по разным оценкам, советские репрессии коснулись до 11 миллионов человек. Получить карточку с именем очень просто: достаточно зайти в бот в телеграме, что я и сделала после интервью с Виолеттой. Не выставляя никаких настроек, взяла первое выпавшее имя. 

«Рудольф-Герман Петрович Берзин, 47 лет. Родился в Риге. Начальник специальной части завода “Пластмасс” имени Фрунзе. Расстрелян 3 февраля 1938 года в Бутово Московской области». Вместе с Берзиным на Бутовском полигоне с августа 1937-го по ноябрь 1938-го были убиты еще 20 тысяч человек. Теперь, кроме этого, я знаю, что Рудольф-Герман Петрович был революционером, рабочим и служил в Красной армии. Его арестовали по подозрению в участии в «латышской контрреволюционной фашистской организации», а через месяц вынесли смертный приговор и привели его в исполнение. У Берзина не было ни справедливого суда, ни защиты. Только «тройка» НКВД. В конце пятидесятых дело Рудольфа-Германа Петровича пересмотрели и рабочего реабилитировали посмертно.

Чтобы прочесть вслух все имена из базы «Мемориала», по данным организаторов, понадобится больше 800 дней без перерывов. И за масштабом сталинских репрессий можно забыть о том, что история каждого человека — отдельная трагедия. Вспомнить эту историю — особый ритуал. Даже если не у Соловецкого камня в Москве — впрочем, и к нему 29 октября люди приходят возложить цветы, зажечь свечи и увидеть других неравнодушных. После 2022 года чтение имен, по мнению организаторов акции, стало для россиян по всему миру актом гражданской солидарности и «с новыми жертвами политики властей в России»:

«Это повод не только вспомнить о тех, кто был расстрелян, запытан, лишен свободы, депортирован в прошлом веке. Это возможность не забывать, что в настоящее время такие же люди, как мы с вами, лишены свободы, подвергаются физическому и психологическому давлению, убиты за то, что отстаивали базовые, конституционные права, за то, что не боялись, не молчали».

Рассеять туман неопределенности

Я спросила Виолетту, чувствует ли она разницу между акциями памяти в Израиле в 2021 и 2022 годах и почему продолжает звать людей зачитывать имена.

«До последней волны репатриации люди здесь больше были заняты местными проблемами. Их волновали вопросы еврейской идентичности, Израиля. А в 2022-м приехали люди политически заряженные. И самое главное, что мне понравилось, — они осознавали вот этот континуум истории: то, что происходит сейчас, связано с тем, что происходило тогда. Что нельзя рассматривать текущие события в России в отрыве, ведь, как ни крути, есть некая преемственность. То, что происходило в тридцатые, в сороковые годы, все сталинские репрессии имеют прямое отношение к тому, что происходит сейчас, к войне, которая идет сейчас.

В 2024 году на акцию в Иерусалиме пришло много неравнодушных, около 90 человек. Буквально на последнем чтеце кончились имена, мне карточки уже не осталось. Поэтому я верю в людей и вижу, что удается вовлечь их в то, чтобы отрефлексировать память, изучить личную историю: кто я, откуда взялся, почему у нас все устроено именно так, какие у этого корни.

В нашей истории есть Большой террор, голодомор, война, несправедливое, бессудное убийство огромного количества невинных — это невозможно замести под ковер. Это не проезжается, не забывается, не сглаживается. Это продолжает болеть в коллективной памяти, потому что у людей есть предки, которые были репрессированы. Предки, которые были сосланы или депортированы, которые замерзли насмерть, погибли в лагерях или на этапах. Это не такая вещь, которую можно вычеркнуть, иначе получается одна большая ложь. Если это не обсуждать, к чему это все приводит? 

Фраза “не все так однозначно”, мне кажется, появилась оттого, что не была дана оценка чему-то настолько серьезному и чудовищному, что прошло катком по огромному количеству семей. Как мы видим, некоторые люди в Волгограде положительно относятся к тому, чтобы переименовать город в Сталинград. 

Когда история не отрефлексирована, не проговорена, сознание заполняется отвратительным серым болотом, в котором нет ориентиров, нет ни хорошо, ни плохо. Поэтому важно говорить, что был период, когда государство делало с людьми то, чего делать нельзя, что абсолютно недопустимо, чего не должно быть. И никогда не бывает таких времен, когда надо погубить миллионы человек. Хотя бы один раз сказать этому нет, один раз выйти с листочком, прочитать имена — это уже акт, который рассеивает туман неопределенности и калибрует нас: как с нами поступать можно, а как нельзя».

* Признан Минюстом РФ «иноагентом».
** Facebook принадлежит компании Meta, которая признана в России «экстремистской организацией».