«Ветеранистые ветераны и не представляют, что эти девочки сражались» Художник и реабилитолог Саша Галицкий — о частном опыте борьбы с ПТСР у женщин

Четверть века назад Саша Галицкий открыл в Израиле «Баобаб» — передвижную студию деревянной скульптуры. Этот кружок резьбы по дереву много лет работал преимущественно в домах престарелых, а учениками были их обитатели — люди, прошедшие холокост, сражавшиеся в войнах, строившие новую жизнь на Земле обетованной. Саша с огромным терпением и любовью записывал их рассказы, выпустил несколько книг о том, как не сойти с ума, общаясь с пожилыми людьми, открыл музей их творчества, а пару лет назад — и некоммерческую организацию TEDY, которая стала юрлицом «Баобаба». 

После 7 октября 2023 года, когда группировка ХАМАС вторглась в Израиль, убила около 1200 человек и взяла в заложники 251, состав учеников «Баобаба» заметно изменился. Резьбой под руководством Галицкого теперь занимаются и жители кибуцев — свидетели той резни, и даже некоторые обитатели арабских поселений Израиля. Отдельное направление — работа с израильскими девушками-солдатками, участвовавшими в военных действиях. Всех этих людей объединяет посттравматическое стрессовое расстройство (ПТСР). Шарахнуть оно может в любой момент из-за самых неожиданных триггеров — это данность, к которой воюющим странам надо быть готовыми.

«Девушки, опаленные войной»

— ПТСР расходится кругами. После 7 октября вся страна покрыта несчастьями, — говорит Саша. — То одно, то другое: то мать, которая потеряла дочь на фестивале, то 18-летняя девочка, которая с двумя друзьями несколько часов просидела в доме, набитом хамасовцами, в туалете, там просто дичайшая история, понимаешь? Бандиты пели песни. Один друг был ранен, девочка ему вытирала кровь, а другой держал дверь своим телом, потому что замок был декоративный, обычный замочек в туалете. Не то чтобы хамасовцы знали, что у них в туалете сидят три еврея, — они их просто не нашли. Не обратили внимания.

Это происходило ровно 7 октября. Девочка с парнями чудом убежали с фестиваля, в них стреляли. Я вышел на ее маму и спросил: «А как вообще, как ты?» Она говорит: «Я была со своей мамой (то есть бабушкой этой девочки. — Прим. “Гласной”), пряталась в защищенной комнате, все понимала, иногда выскакивала в гостиную, видела по телевизору бегущие фигуры, потом брала полотенце, орала в него и шла к маме».

…Пришла русскоговорящая женщина, которая потеряла дочку, зятя и внучку: они прятались в машине, которую расстреляли. Она два года не выходила из дома, но потом все же пришла на кружок. Выбор темы для вырезания — тоже триггер. Она выбрала безобидную рыбку. Потом оказалось, у ее зятя на плече была татуировка в виде рыбки.

Любая вещь может стать триггером. У меня есть одна бабушка, Ривка из кибуца Беэри, который очень сильно пострадал. Она потеряла двух сыновей с невестками и внучку. И вырезает из дерева вещи, связанные с ней.

— Сколько лет было ее внучке?

— Двадцать с небольшим. Я публиковал видео* с Ривкой, в котором она говорит: «Пять человек в семье погибло: два сына, две невестки и внучка. Я думаю, что они когда-нибудь

вернутся, хотя умом понимаю, что нет». Ривка очень интеллигентная. «Это внучка, ее звали Таир», — рассказывает она. С иврита «таир» — «яркий, сияющий, лучистый», то есть свет, солнце. И Ривка вырезает солнце. Вторую работу, воздушный шар, она сделала по граффити погибшей внучки. Когда мы собирались делать выставку произведений учеников, я ее попросил принести что-нибудь. Она сказала: «Это настолько личная работа, я не могу ее сдать на выставку». Я говорю: «Пришли мне фотки, я отпечатаю и повешу их». Она ответила: «Это я могу».

— У тебя был пост* о том, как вы готовились к приходу солдаток, сколько всего закупили. А в первый раз пришла только одна девушка…

— Идея занятий для солдаток с ПТСР принадлежит Лизе, она из Челябинска и сама человек с инвалидностью. Причем получила инвалидность не в этой войне, а раньше: провела два года в Газе, воевала, была офицеркой, ко всему она еще и снайпер. Однажды, уже по возвращении, она ехала по скоростной дороге в Израиле, по средней полосе, и вдруг почувствовала, что находится в подбитом бронетранспортере посреди Газы. Надо было срочно остановить машину и вылезти. Она начала хлестать себя по щекам. Рядом была подруга, в общем, как-то привели ее в чувство. А потом Лиза лечилась год. 

В Израиле есть такие учреждения для людей с ПТСР — байт меазен, примерно это можно перевести как «уравнивающий». И вот Лиза там провела год. Вся эта штука не очень хорошо организована, солдаты там почему-то содержатся вместе с людьми, страдающими наркотической зависимостью. Лиза организовала группу резьбы для девушек-солдаток, сделала объявление. Кто захотел и смог, пришел. Честно скажу, с такими девушками, опаленными войной, нужно быть наиболее аккуратным. Там я хожу как по минному полю совершенно.

— Потому что неизвестно, в какой момент солдатка снова почувствует себя в горящем бэтээре? 

— И это тоже. Когда я вижу пожилого человека, мне нетрудно предположить, как с ним нужно общаться: после многих лет работы со стариками ты сразу мысленно фотографируешь его и понимаешь, о чем речь. Какие физические недомогания, откуда он, какой акцент, какая история, плюс что-то еще — в общем, примерно понимаешь, с кем имеешь дело. 

А здесь проблема была в том, что люди выглядят как мы с тобой, совершенно обычными. Но внутри у них бездна. На уроке одна из девушек ближе к концу занятия встала, стала ходить, с кем-то говорить. Со стороны выглядело просто как общение. А когда они ушли, Лиза сказала: «Ты знаешь, у нее был сейчас флешбэк?» — «А как ты понимаешь?» — «Я вижу». Девушка встала, начала разговаривать, не смогла работать. Если бы ей указали: «Садись, бери в руки инструмент» — полетело бы все вокруг. Я этого не почувствовал, мне надо учиться считывать внутреннее состояние. 

Правда, сейчас проект заморожен: Лизе по линии национального страхования на некоторое время запретили работать с людьми. Но ПТСР в обществе никуда не делось. 

«Мы думали, что вас убили. Потому и не звонили»

— Власти не считали, сколько человек в стране столкнулось с ПТСР? Скольким людям могли бы помочь занятия?

— Я не знаю. Есть много-много-много людей, которых война перепахала. Очень много. 

Лиза, например, пришла со своей кураторкой, женщиной лет пятидесяти, молодой худой татуированной красоткой. Она оказалась одной из первых женщин, работавших под прикрытием в Газе. Она была переодета в арабку и два года, с 2002 по 2004-й, служила в спецслужбах, как в сериале «Фауда», и ее этот сериал триггернул. 

В войне с ХАМАС участвовало множество женщин. При этом в Израиле работает масса клубов ветеранов, и,

когда женщина приходит на встречи бывших военных, эти более ветеранистые ветераны не понимают, почему она пришла.

Говорят: «Чья это жена? Или это не жена, а сестра, но чья?» Они не представляют, что вот эти девочки сражались сами. А девочки приходят с войны, и очень многие скатываются — в депрессию, в зависимости, в психологические проблемы. И проходит немало времени, прежде чем они начинают подниматься.

— Государство полагает, что помощь, которую оно оказывает людям после 7 октября, — достаточная?

— Слушай, система ужасно неповоротливая. Быстро работает только гражданское общество на самом деле. Вся вот эта социальная помощь — битуах леуми, то есть национальное страхование, — они пока развернутся…

У меня есть знакомая девушка Анна, она в августе 23-го приехала с 10-летней дочкой в Израиль и поселилась в кибуце, недалеко от эпицентра октябрьских событий. Через два

месяца началось все, что началось. Они просидели в своем домике 17 часов. В этот кибуц бандиты не зашли, потому что там девушка по фамилии Либерман не впустила никого. Она военнослужащая, организовала оборону. Погиб, по-моему, один обороняющийся или двое. Они просто не пустили нападавших в кибуц. И вот в этом кибуце сидела моя знакомая Аня. 

После всего их забрали в Тель-Авив, к ним в гостиницу сразу понабежали и психологи, и битуах леуми — огромное количество. А она, не зная ни слова на иврите, просидела в номере и не получила никакой помощи. Она просто не знала, что может получить какую-то помощь. Фирма, которая привезла их сюда, в Израиль, называется «Первый дом на родине», позвонила через несколько месяцев и сказала: «Мы думали, что вас убили. Мы думали, что вас нет. Потому и не звонили».

А через год Анна поняла, что у нее ПТСР: она не может слышать громкие звуки, постоянно спит, у нее слабость.

Ничего не хочется, апатия — вот это все. Мы пытались помочь Ане, она живет сейчас в Ашкелоне, а у нас есть какие-то связи в муниципалитете. Мы пытались, пытались, пытались… Когда тебе нужна или положена какая-то помощь, то ты в итоге ее получаешь. Но пока ты ее добьешься и пока ты пройдешь все эти инстанции, ты пять раз сдохнешь. 

Ну то есть звонишь какому-нибудь русскоговорящему чиновнику и говоришь: «Вот такое дело, человеку плохо, прямо сейчас». А он отвечает: «Подожди-подожди. Сейчас вот у нас четверг, сейчас уже два часа дня, я в три заканчиваю работу, поэтому позвони мне, пожалуйста, в воскресенье днем». И ты говоришь: «Еб твою мать. Окей». Но потом все работает просто как часы. Никаких претензий, просто система вся очень тяжелая, инертная.

«Она шпионка, бери пистолет, пошли»

— Есть какая-то медицинская статистика, через сколько лет травма ослабевает?

— Я работал 20 лет с ребятами, которые прошли холокост, пока они все не перемерли. И они все, в принципе, были тоже с психологической травмой. Но потом, с течением времени, это откладывается в какое-то место в организме, которое менее реагирует, что ли. Травма забивается в подсознание.

— Наверное, это еще зависит от человека и от того, как с ним поработали психологи.

— Когда они приехали в Израиль в 1946–1947 годах, какие психологи? Не было никого. Был у меня человек, который совершенно профессионально, отработанным жестом показывал номер из концлагеря на руке. Два эсэсовца проходили вдоль шеренги заключенных, которые стояли в голом виде, и записывали номера будущих жертв. У него был фурункул на ноге, а это верная смерть — они его уже и хотели сжечь. Он спасся только потому, что у него была не добита цифра 9 — похожа на 7. И каждый эсэсовец ошибся, вместо 9 написал 7, совершенно автономно. Как думаешь, у такого человека не было посттравмы? 

После окончания войны, в 1945 году, он ходил по лесу с полотенцем, искал дерево, на котором мог бы повеситься. Дерево не нашел, зато нашел немецкую казарму. Вошел в нее, сказал: «Я еврей, убейте меня». А ему ответили: «Все-все-все, война закончилась, вот тут ты будешь спать, там ты будешь есть». Этому поколению было не до рефлексий: сначала лагерь, потом эмиграция, после, когда вроде отпускает, случается шестидневная война, затем еще какая-то война — и так бесконечно.

— Моя подруга — соцработница у 85-летней бабушки, выросшей в гетто. Говорит, у подопечной травма до сих пор. И огромное недоверие к миру.

— Ну смотри. Из моих знакомых стариков никто не хотел рассказывать про холокост детям. Они все говорили в один голос: мы хотели, чтобы дети выросли нормальными. А дети при этом все прекрасно понимали и ощущали.

Люди с ПТСР тянутся друг к другу. У нас есть НКО «Нова», и ведут ее те, кто выжил на этом фестивале. Есть НКО для женщин с ПТСР, для солдаток — много разных. Они друг к другу тянутся, потому что понимают друг друга лучше, чем все вокруг. У них общая боль и травма.

Был в Израиле кибуц, который назывался Бухенвальд. Изначально 16 бывших узников концлагеря устроили его в Германии, в бывших бараках. После переезда они организовали общину в Израиле. То есть выходцы из Бухенвальда называли его Бухенвальд. Через год переименовали его в Нецер, а потом — и в Нецер-Серени.

— Встречал ли ты людей после таких огромных трагедий, у которых не возникло ПТСР?

— Знаешь, удивительно, но процент людей с ПТСР в среднем маленький. У нас была встреча с психологом, он военный. И он говорил, что около 5% получают ПТСР.

Цифры очень разнятся: в мирное время 1% людей сталкивается с ПТСР, во время войны может доходить до 95%, а в среднем получается 4-5%.

— Все остальные остаются стабильными?

— Считается, что так. Но я думаю, людей с ПТСР больше, чем говорит официальная статистика. Я вообще считаю, что человек, который стрелял в другого человека, не может быть нормальным. Неважно, с какой стороны, и неважно, попал он или нет.

У меня занимался Ицхак Арад. Он умер уже, но был звезда, историк, очень много сделал в жизни. В Великую Отечественную он 17-летним мальчиком сбежал из гетто и вступил в партизанский отряд в Беларуси. Он мне рассказал историю про то, как пел песни с юной девушкой: они были на хуторе, и она его научила песне «Любимый город может спать спокойно». Он вспоминал, что тогда за полпарашюта можно было получить бутылку горилки, картошку и очень хорошо отдыхать и петь песни. А ночью они вернулись в партизанский отряд. И командир ему сказал: «Она шпионка, бери пистолет, пошли». Пошли: спереди командир, потом она, Ицхак сзади. Командир скомандовал: «Стреляй!» Ицхак, которого в отряде звали Толей, не смог. «Ну стреляй!» И он выстрелил. Я его спросил тогда: «Ты с ней спал?» — «Нет, мы только песни с ней пели». Все-таки прошлое отделяется, наверное, какой-то линией. Я не знаю, как это работает.

«Мне ужасно в кайф»

— Три года назад ты в «Баобабе» был один. Сейчас под твоим началом работает несколько человек, открыто 30 групп.

— Уже около 40 групп. Работаем и в арабском секторе, и в друзском. Война с Ираном все остановила. Постоянные обстрелы и необходимость сидеть в убежище не способствуют занятиям. Сейчас ситуация начинает выравниваться, в конце апреля снова стали работать группы на севере. Шесть моих учеников ведут занятия, я седьмой. Но выбираю я их пинцетом, это очень трудно.

Как НКО мы существуем третий год, и это счастье, что есть организация. Сам факт, что я из частника превратился в организацию, — замечательно. Я занимаюсь с людьми, готовлю новых инструкторов, слежу за всем процессом «в поле». У нас очень сложная логистика: точить деревяхи, готовить инструменты… Набор инструментов стоит тысячи долларов, мы купили таких наборов штук пять-шесть. Платим за бензин, за машину, то есть расходы хорошие.

— Но в принципе: есть какая-то магия в том, что люди стучат молотками?

— Есть в этом магия. У меня была одна женщина-ученый из Института Вейцмана, очень интеллигентный человек. Она пришла, начала работать. Потом мне говорит: «Я не выношу шума, но ваш шум меня успокаивает». Есть какая-то магия в инструментах, в звуке долота… Сейчас поеду на занятие, Йорам будет говорить: «Да, конечно, у инструктора лучше инструменты, чем у меня».

— Сколько лет Йораму? И сколько лет самым юным из твоих подопечных-стариков?

— Йораму 78 лет. А самые юные уже немножко моложе меня. Я пенсионер второй год, ты знаешь? Был случай в Ришоне: я вышел попить воды, и девушка из числа персонала дома престарелых посмотрела на меня внимательно и говорит: «Почему вы не на занятии?» — «Блядь, я тут работаю, я уже отучился».

— Тем не менее ты сам себе какой-то потолок поставил или нет?

— Ну послушай. Я сейчас очень счастлив. Все, что произошло за последние два-три года, — это просто не знаю, какие звезды сошлись. Я мог бы просто закрыть «Баобаб». Я получаю хорошую пенсию — она хорошая, но маленькая. То есть нормальная. Были времена, когда я откладывал по тысяче долларов в месяц в инвестиционные фонды: сначала работодатель платил какой-то процент, а потом, когда я стал частником, на протяжении 20 с чем-то лет вкладывал сам. Это большие деньги, и сейчас они постепенно начинают приходить только за то, что я дожил. Даже могу купить инструменты — в рассрочку на год, но могу.

Но хочется продолжать с «Баобабом». Сейчас у меня и какое-то руководство, и ведение организации, и вот эти деды с их невероятными жизнями — все сложилось в одну историю. И мне ужасно в кайф.

* Принадлежат компании Meta, которая признана в России «экстремистской организацией».