«влиятельные»

«Мы можем помочь, но мы не должны». Руководитель шелтера «Мамин дом» Алсу Кривель — о том, почему женщинам нужно уметь выбираться из кризиса самостоятельно

ЧИТАЙТЕ НАС В ТЕЛЕГРАМЕ

Фото: Сергей Строителев | Гласная

Год назад Алсу Кривель возглавила кризисный центр «Мамин дом» в Казани, который помогает женщинам, попавшим в беду, и начала перезагрузку. Если раньше подопечные шелтера могли укрываться в нем месяцами, то сейчас от них ждут «плана на жизнь», готовности работать и обеспечивать себя самостоятельно.

«Гласная» поговорила с Алсу о том, как личный опыт жизни с абьюзером и случай с дагестанскими девушками, которых выкрали из шелтера, помогли ей пересмотреть концепцию и запустить реформу кризисного центра.

 

«Такие же, как я»

С «Маминым домом» я познакомилась в прошлом сентябре. Работала тогда менеджером в компании, которая занималась продажей и установкой систем фильтрации воды. После развода, с тремя детьми на руках, мне подходил только свободный график, так что я работала там два часа в день и получала 12 тысяч в месяц. Однажды мне позвонили из шелтера с заказом на установку фильтра для воды. Мы разговорились, и я узнала, как в кризисном центре работают с женщинами, попавшими в трудную ситуацию и столкнувшимися с насилием.

«Опа, — думаю, — я же сама в такой ситуации».

На тот момент я уже год была в разводе с мужем-тираном, избивавшим меня на протяжении многих лет. Чтобы не оставлять синяков на теле, он предпочитал бить по голове и делал это в самые неожиданные моменты. Особенно хорошо помню три жестких случая.

Я лежа кормлю ребенка грудью. Муж подходит и просто бьет наотмашь, без всяких объяснений. Ребенок плачет. В следующий раз я хожу по комнате и тоже кормлю дочь грудью.

Он бьет кулаком сверху, мы с дочерью падаем и сносим телевизор. Сейчас моя дочь таким же движением бьет своих сестренок — всосала с молоком матери.

Тогда ей было семь месяцев. В третий раз после мощного удара по голове я на сутки теряю способность говорить. Он не верит, вызывает «скорую». Женщины из бригады видят синяки, все понимают и предлагают написать в карте вызова про побои, я качаю головой. Внутренний голос говорит: «Подпиши, подпиши». Но разум возражает — нельзя, у нас дети. Я никогда не снимала побои, потому что думала: если его осудят по уголовке, дети останутся с клеймом на всю жизнь.

Поэтому, узнав о центре «Мамин дом», я позвонила напрямую Алие Байназаровой и сказала, что хочу познакомиться с ней поближе. Когда мы встретились за кофе, я не знала, о чем будет разговор, — честно говоря, просто хотела на нее посмотреть. Алия предложила мне стать волонтером, и я некоторое время помогала — что-то возила, покупала по мелочи. А когда предыдущая руководительница шелтера ушла, мне предложили возглавить «Мамин дом».

Алия меня предупреждала, что работа непростая и мне скорее всего будет нужен психолог. Я понимала это, но решила, что справлюсь.

1
Фото: Сергей Строителев | Гласная

Конечно, здесь многое для меня было новым, ведь почти вся моя профессиональная деятельность была связана с бизнесом. За несколько лет, начав обычным менеджером, я стала управляющей офисом банка. Но однажды муж сказал: «Будешь работать на меня. Если откажешься, найму секретаршу, и деньги будут уходить из семьи». Я послушала его, ушла из банка. И все: у меня больше не стало своих денег. Наличных он мне не давал. Называл лимиты, которые оставлял в месяц на мои личные нужды, — две или три тысячи. Сам ходил со мной и детьми по магазинам и покупал то, что, по его мнению, нам было нужно. Он зарабатывал достаточно много — около 400 тысяч в месяц, — но я этих денег не видела.

Меня хватило на четыре месяца, потом я сказала, что больше так не могу, и устроилась в одну экологическую компанию. Когда родилась третья дочь, пришлось снова уволиться. Чтобы заниматься чем-то своим, начала делать на дому слепки детских рук и ног — они приносили около 30 тысяч рублей в месяц. Муж меня не поддерживал, говорил, что я занимаюсь фигней.

 

«Еще чуть-чуть, и семейная жизнь наладится»

Мы познакомились, когда мне было 19. Еще до свадьбы с его стороны началась психологическая игра с оскорблениями, толчками и шлепками — я отхватывала ни за что ни про что. Теперь я знаю, что абьюзеры так себя и ведут — шокируют, и ты начинаешь оправдываться, чувствуешь вину, думаешь: «В следующий раз не буду так делать».

Я пыталась анализировать все это, но отсутствие опыта и понимания, что нормально, а что нет, не дало мне вовремя распознать тревожные симптомы. Я выросла без отца и не знала, позволительно ли мужчине так себя вести. Все-таки я вышла за него: он сказал, что любит меня и покончит с собой, если я уйду. Сейчас понимаю, что это была настоящая созависимость, а «загадка», которую я в нем видела, была просто шизой. «Потребности» абьюзера и созависимого сошлись — отсюда и 13 лет брака, и трое детей. У меня было детское убеждение, что семью нужно сохранить любым путем. Я дала себе слово, что мои дети, в отличие от меня, будут воспитываться в полноценной семье. Подростком как-то услышала, что нельзя связывать свою жизнь с человеком, родители которого в разводе, — и поставила на себе клеймо недостойной нормальных отношений. Была убеждена, что добропорядочный человек из хорошей семьи на меня не посмотрит.

Я делала все, как он скажет, была очень удобной. Не могла принимать решения самостоятельно, ждала его одобрения. Считала, что у детей должен быть родной отец и что если они его боятся — значит, уважают.

Он говорил: «Ты инфантильная». Называл меня «дебилкой» и еще хлеще. Его выводило из себя абсолютно все:

«не так посмотрела», «не там лежит кухонный нож», «не туда положила зарядку для телефона», «почему мужчина в магазине покупает грибы и смотрит на тебя?»

Или, наоборот, «почему ты задержала взгляд на том мужчине дольше, чем на этом?» Невозможно было предсказать, что именно станет триггером в следующей ситуации.

Он не извинялся, когда меня бил. Говорил: «Это ты меня вынудила, ты довела». Или: «Если признаешься, что ты меня вынудила, — извинюсь». Или: «Если согласишься, что я прав, — извинюсь». Когда девочки подросли, муж стал говорить: «Иди отшлепай ребенка. Она уже взрослая, ей можно дать по заднице, если не слушается». Он хотел делать это моими руками, сам их не трогал. Я понимала, что дальше будет хуже и когда-нибудь он может силой меня вынудить это сделать.

До самого развода в 2019 году я думала: еще чуть-чуть, и семейная жизнь наладится.

Как-то, доведя меня до истерики в очередной раз, он сказал: «Ты сумасшедшая, тебе надо лечиться». Нашел психолога, и она вытащила из меня все, что нужно, чтобы я наконец задумалась об уходе. Я стала по-другому общаться с мужем, пытаться выстраивать личные границы. Он заметил это и сказал: «Психолог фуфло, пошли к психиатру». Психиатр предложила выписать мне таблетки, чтобы я могла «адекватно реагировать» на мужа. Меня это удивило:

— Реагировать на то, что муж бьет меня по голове?

— Ну ты же не хочешь от него уходить, тогда вот таблеточки.

Я поняла, что дальше так продолжаться не может: это не та модель отношений, которую следует передавать дочерям. Забрала детей, уехала жить к маме и подала на развод. Решила, что буду зарабатывать любыми способами — от каких-то онлайн-подработок до уборки, лишь бы вытащить детей и начать жить.

2
Фото: Сергей Строителев | Гласная

За год, который прошел после развода, он написал на меня восемь заявлений в полицию: что я угнала машину, которую он сам же мне отдал, что якобы я избила его мать, что не даю ему видеться с детьми. А я и правда вижу сейчас опасность для девочек в их общении с отцом и буду добиваться, чтобы он виделся с ними только в моем присутствии. Было и его заявление в связи с якобы похищением детей: нас с дочерьми вызвали на допрос в восемь утра. После этого я везде его окончательно заблокировала. Старшая дочь переписывается с отцом в мессенджере, но трубку не берет, хотя я не запрещаю. Просто хочу, чтобы они все знали и никогда не пережили подобный ужас.

Все это время мне приходилось рассчитывать только на себя и какую-то помощь мамы. Я работала неполный день и училась на швею по направлению от центра занятости. Знала, что в любой ситуации найду чем заработать. Теперь я хочу поделиться этим опытом с другими женщинами.

 

«У многих ничего не поменяется, пока мы их не выселим»

Раньше подопечными шелтера «Мамин дом» были женщины, попавшие в трудную ситуацию: кто-то жил с абьюзером, кто-то — с родителями-тиранами, были и выпускницы детских домов. В основном к нам поступали мамы с несовершеннолетними детьми. За шесть лет фонд «Благие дела» оказал разную помощь более чем 800 женщинам, а «Мамин дом» предоставил временное жилье примерно 70 женщинам и ста детям. Наше помещение рассчитано на семь мам и пятнадцать детей, но во время пандемии мы смогли разместить 25 человек — в основном это жертвы домашнего насилия, которых стало намного больше, и их дети.

Работая в центре, я поняла, что нельзя ко всем применять единый подход. Все женщины разные, и все ситуации отличаются друг от друга. Некоторым наша поддержка идет не впрок, мы только оттягиваем принятие ими какого-то важного решения.

Если жить под опекой слишком долго, может сформироваться выученная беспомощность.

Часто живущие у нас по несколько месяцев женщины говорили: «Я еще не готова уходить». Одна прожила в шелтере почти год. Другая врала, что работает, и никто ее не контролировал. Она шантажировала нас, говорила, что если мы ее выгоним — будет жить с ребенком на улице. Мне стало ясно, что это не помощь, мы делаем хуже. Женщина продолжала нас обманывать, а мы просто играли в ее игру. Мы понимали, что у многих ничего не поменяется в жизни, пока мы их не выселим. Но ввести новые правила в прежнем «общежитии» было невозможно: старенькие просто затягивали новеньких. Поэтому мы сказали мамам непростые слова: «пора съезжать», закрылись на ремонт и начали перезагрузку.

Из четырех живших у нас тогда женщин три отнеслись к нашему решению с пониманием. Одна поблагодарила за «волшебный пендель», другую поддержал муж. Третья, сирота, подала на развод с мужем, сейчас живет у тети, ждет мест в садике для детей и квартиры, которую ей обязано предоставить государство. С четвертой было сложнее: женщина была беременна и с маленьким ребенком. Она плакала, говорила, что ей некуда идти, что у нее мама — алкоголичка. Мы еще на какое-то время оставили ее в шелтере. А вскоре она познакомилась с парнем и начала встречаться с ним рядом с нашей территорией, раскрыв наш адрес, что категорически запрещено внутренними правилами. Я дала ей три дня, чтобы съехать. Тогда парень познакомил ее со своими родителями, те дали им квартиру, и она переехала к нему.

 

«Даже в трудной ситуации у женщины есть ресурс»

Мы снова открываемся в конце ноября. Теперь главным критерием заселения в шелтер для наших подопечных будет их желание работать и самостоятельно себя обеспечивать. Мы хотим организовать при шелтере цех, где женщины будут шить постельное белье — прямые швы уж точно могут делать все. Будем создавать рабочие места: женщины смогут заработать, а заодно одеть себя и детей. Кроме того, в шелтере будет няня и минимальный уход за детьми, пока мама работает в цехе. В будущем мы хотим оборудовать коворкинг с ноутбуками, чтобы женщины могли зарабатывать на удаленке. Таких коворкингов для пребывания с детьми в Казани нет, насколько я знаю. А потом, может, и маникюрные столы заведем.

Конечно, если к нам придет пострадавшая от насилия женщина, мы как минимум предложим ей консультации юриста и психолога. Если ей нужно спрятаться, это тоже возможно — решение будет приниматься по ситуации, после собеседования. Но надолго оставим жить в шелтере, только если она готова будет работать.

3
Фото: Сергей Строителев | Гласная

В Татарстане около 13 тысяч женщин с несовершеннолетними детьми стоят в очереди за местом в детский сад, это данные из доклада Уполномоченного по правам ребенка в республике за 2020 год. Из них 9 тысяч — женщины с детьми до трех лет, которые вынуждены сидеть дома и поэтому не могут зарабатывать. Многие из них и не хотят работать, а готовы сидеть с ребенком, «пусть работает муж». В итоге остается, по нашим подсчетам, около полутора тысяч женщин, которые хотят, но не могут работать: не с кем оставить ребенка. И вот им мы реально готовы помочь — трудоустроить и организовать присмотр за ребенком.

У женщин даже в трудной ситуации есть ресурс, но они его не всегда видят, а у нас есть желание помочь им его найти. Причем в отличие от социальных служб, мы помогаем из позиции «равная — равной». Именно поэтому в новом шелтере мы делаем ставку на социальное предпринимательство.

Нам хотелось бы воспитывать новое поколение детей, мам и пап, которые будут по-другому себя вести, иначе чувствовать себя в жизни.

Мы работаем за счет грантов — президентских и из местного бюджета — и помощи благотворителей. Мужчин среди наших благотворителей даже больше, чем женщин, потому что у мужчин больше возможностей. В основном это молодые ребята. Они понимают, что женщина с маленьким ребенком особенно беспомощна и уязвима. Один такой парень — ему 24 года, у него в Казани барбершоп, — оплачивает нам коммунальные платежи, по 14 тысяч каждый месяц. Он так говорит: «Просто хочу помогать, у меня мама тоже была в трудной ситуации».

 

«Кризисных центров в России немного»

История, наделавшая много шума, случилась уже после того, как мы закрылись на ремонт. Девочки из Дагестана были не первыми нашими подопечными не из Татарстана. У нас жили женщины из Украины и Азербайджана. Если к нам хотят приехать, мы принимаем из любых регионов, хотя местных у нас все-таки большинство, примерно 90%. Почему они обратились именно к нам? Возможно, потому что у нас тоже мусульманский регион. Кризисных центров в России не так уж много.

Утром 18 октября в казанский шелтер «Мамин дом» приехали две девушки из Дагестана; одна из них была с двухлетней девочкой. При поступлении в шелтер они пожаловались на невыносимые условия в своих семьях и попросили убежища, чтобы начать новую жизнь. Вечером того же дня девушек увезли из шелтера неизвестные мужчины,среди которых были люди в полицейской форме. Через несколько часов в сети появилось видео, в котором девушки говорили, что с ними все хорошо, и просили их не искать.

19 октября Алия Байназарова подала заявление в Следственный комитет по факту пропажи подопечных шелтера. Журналистам в республиканском МВД заявили, что полиция не имеет отношения к пропаже девушек, а «полицейскую форму может купить кто угодно». Но позже в МВД, по данным ставропольского сетевого издания Newstracker, сказали, что коллеги из Дагестана передавали им ориентировки на пропавших девушек и ребенка, а также сообщение, что их могли завербовать и готовить к отправке в Сирию (хотя официальных запросов в управление МВД по Татарстану, по данным того же издания, не поступало). 21 октября в республиканском СК Алие рассказали, что девушек забрали сотрудники уголовного розыска Татарстана и передали местной дагестанской диаспоре, а следователи проводят проверку законности действий угрозыска.

Руководитель дагестанской общины в Татарстане Шамиль Газиев уверяет, что с девушками все в порядке, их вернули родственникам, а на побег из дома их «подбила» правозащитница Светлана Анохина. Та, в свою очередь, настаивает, что девушки сами обратились к ней еще год назад и жаловались на притеснения и нарушения их прав, она же долгое время надеялась, что ситуация утрясется.

25 октября Алия Байназарова записала видеообращение к родителям девушек, в котором попросила о личном разговоре с ними, чтобы убедиться, что девушки живы и здоровы — судьба обеих остается до сих пор неизвестной. По словам Байназаровой, теперь у правоохранителей возникли вопросы по поводу деятельности фонда и шелтера, но Алсу Кривель уверяет, что давления со стороны местных полицейских на «Мамин дом» нет.

4
Фото: Сергей Строителев | Гласная

Эта ситуация помогла мне понять, что нужно доработать и что должно учитываться, когда мы принимаем к себе девушек. Прежде всего надо проверять информацию. Девушки забыли паспорта дома — возможно, и правда забыли — и сказали, что находятся в опасности, им срочно нужно спрятаться. Несмотря на ремонт, мы их заселили. Но был риск, что они оказались бы несовершеннолетними, пришли бы их родители и сказали: «Вы похитили наших детей». Поэтому если теперь придет молодая девочка, я буду проверять ее данные. Без документов мы больше никого не примем. Это ставит под угрозу нашу безопасность и репутацию фонда. Мы хотим и можем помочь. Но мы не должны.

1329 oooo.plus

Алия Байназарова,

глава фонда «Благие дела»:

— Вопреки заявлениям представителей дагестанской диаспоры в Казани, которые говорили, что девушки познакомились в интернете и что Анохина их «подбила» уехать от мужей, они подруги с детства. Их насильно выдали замуж в 17 и 18 лет за незнакомых им ранее мужчин. Одна из них сказала, что прямого физического насилия со стороны мужа не было, другая не стала отвечать на этот вопрос. Обе жили в насилии эмоциональном, с оскорблениями, и подвергались насилию сексуальному (из-за того, что это совершали их мужья, насилие быть таковым не перестает). В ходе наших с ними переговоров до приезда в Казань, а также в последующей беседе в офисе девушки твердо обозначили свое намерение работать и получать профессию, чтобы реализовать право на свободу выбора и самостоятельность в принятии решений, чего были полностью лишены в своих семьях.

Об этом они написали и в своих заявлениях. Возможности выйти из отношений у них не было, потому что их мужья и отцы были против развода. Когда одна из них сказала мужу, что больше не может быть с ним и хочет вернуться к родителям, он ей ответил: «Умрешь там, где тебя выдали». Она не хотела такого же будущего для своей дочери. Вторую муж редко отпускал даже к родителям. Так что они не просто «давно хотели побывать в Казани», как утверждает представитель диаспоры. Они хотели вернуть себе самоуважение.

С подобным поведением полиции мы раньше не сталкивались. С нашим местным отделом у нас хорошие отношения. Уполномоченный уголовного розыска помогал нашим подопечным, пострадавшим от домашнего насилия, писать объяснения в ответ на заявления мужей на розыск; писали так, чтобы адрес муж узнать не мог. Участковый приезжал по первому звонку, если мужья находили шелтер и преследовали женщин. Мы им тоже помогали — ПДН направляло к нам семьи. Про другие отделы сказать не могу, знаю случаи, когда полиция никак не реагировала на заявления женщин о домашнем насилии.

 

«Тираны могут быть в любой культуре»

Наши подопечные — обычные женщины, у нас нет какой-то татарской специфики, если не считать того, что мусульманки приходят в платках. Никто из них не жаловался на насилие из-за мусульманских традиций.

У меня муж был белорусом и православным, но жестким тираном. Среди прочего он не разрешал мне надевать юбки выше колен: «ты взрослая женщина». Считаю, что здесь дело не вероисповедании или национальности — тираны могут быть в любой культуре.

Если это мусульмане, то обычно они говорят не про религию, а про мужское превосходство: «мы имеем право распоряжаться женщиной», «я ее так воспитываю».

Пострадавших от насилия среди наших подопечных много — примерно 80%, или в среднем 45 женщин в год. От своего имени мы в полицию не обращаемся, но помогаем в этом женщинам. Писать заявления по факту насилия готовы единицы. Большинство же либо не хочет, либо не может этого сделать, потому что следов побоев уже нет и медицинское освидетельствование просто невозможно. Некоторые боятся: «А что дальше? Ну подам я заявление, его не посадят, он вернется — и будет хуже». Или рассуждают, как я в свое время: зачем отцу моих детей уголовка?

Здесь может помочь только разъяснительная работа, чтобы женщины не боялись обращаться за помощью и не скрывали, что их бьют. Важно, чтобы они понимали, что это ненормальная модель отношений, что ее нельзя поддерживать и передавать детям. Поэтому мы сейчас думаем над просветительскими мероприятиями: театральными постановками, интерактивами, встречами. Еще мы взаимодействуем с местным фем-сообществом Фем кызлар — от них девушки идут к нам, а наши интересуются их деятельностью.

Единственное, чем мы можем помочь нашим подопечным — дать им крышу над головой и работу (еще иногда помощь психолога, адвоката или коуча). Мы бросаем женщинам спасательный круг, чтобы они не утонули в своих проблемах. Наша задача — вытянуть их из сложной ситуации, а потом отдать спасательный круг другим. Потому что он у нас один.

Текст подготовлен при поддержке организаторов пресс-тура издания «7х7» в Татарстан.

Серия «Влиятельные» рассказывает о женщинах, которые меняют общественный ландшафт в России и занимают активную жизненную позицию. «Влиятельные» — о тех, кому удается созидать и приближать перемены.

ПОДЕЛИТЬСЯ:
Поделиться в facebook
Поделиться в vk
Поделиться в telegram

К другим материалам:

«Гласная» поговорила с Катрин о том, как в сегодняшней России лично она подвергалась преследованиям, о будущем акционизма в нашей стране и о той силе, которая не позволяет ей уехать.
«К этой точке мы шли последние двадцать лет. Мы постепенно отдавали свои свободы, сквозь пальцы смотрели на ломку зачатков демократических институтов. Будет хуже, но это не значит, что мы опустим руки».
Карина Мезова — горный гид, единственная девушка из Кабардино-Балкарии, покорившая Эверест. Карине удалось в своей республике переломить предвзятое отношение к женскому экстремальному спорту и популяризировать альпинизм.
Одним из независимых депутатов, которым удалось попасть в Мосгордуму, стала архитектор Дарья Беседина. «Гласная» поговорила с Дарьей о том, как она перестала быть аполитичной и почему важно не бояться, отстаивая свою Россию будущего.
Почему едва ли не единственная организация, профессионально отстаивающая право журналистов на свободу слова, работает из Воронежа, и можно ли не сойти с ума, живя с ярлыком иноагента, Галина Арапова рассказала «Гласной».

Подпишитесь на рассылку «Гласной»

Мы работаем благодаря вашей поддержке