Стратегическая рассогласованность Почему идеология «традиционных ценностей» в России такая непоследовательная?

Когда российские власти ради повышения рождаемости ввели единовременные выплаты беременным школьницам в 2025 году, это разделило общество. Одни назвали такую меру «пропагандой педофилии», другие — «защитой девушек в трудной жизненной ситуации». Эмоциональная публичная дискуссия о том, насколько правильно поощрять деньгами ранние беременности, обнажила внутренние противоречия политики «традиционных ценностей» в России. 

Как в этой государственной идеологии нового образца соседствуют православный неоконсерватизм, советский официальный феминизм и американская трансфобия, и почему это важно понимать, для Russian Analytical Digest и «Гласной» рассказывает гендерная исследовательница и историк девичества Элла Россман. 

«Девочки нужны, девушки»

«У нас, вы знаете, количество женщин в детородном возрасте сократилось на 30%. Девочки нужны, девушки. Что мы делаем для того, чтобы ситуацию поправить? Целая программа создана. Мы занимаемся этим постоянно, инструменты совершенствуются», — заявил Владимир Путин во время совмещенной прямой линии и пресс-конференции в декабре 2024 года.

Из контекста мы знаем, что это его высказывание было попыткой побудить регионы принять новую меру демографической политики, направленную на повышение рождаемости в России, — единовременные выплаты студенткам колледжей и вузов в возрасте 23–25 лет, вставшим на учет по беременности. 

К тому моменту такая мера уже была введена в 11 регионах. После комментария Путина, в начале 2025 года, выплата стала распространяться и на школьниц, что превратило инициативу в одну из самых спорных демографических тем последних лет.

Расширение программы разделило российское общество. Согласно опросу ВЦИОМа, количество противников и сторонников меры оказалось почти одинаковым (43% и 40% соответственно), и лишь небольшая часть респондентов отнеслась к ней безразлично (13%) или затруднилась с ответом (4%). Многие восприняли инициативу как попытку стимулировать половую жизнь среди подростков до достижения совершеннолетия — явление, которое, согласно тому же опросу, 74% россиян оценивают негативно.

Ряд заметных фигур, включая теперь уже экс-председателя комитета Совета Федерации по социальной политике Елену Перминову и депутата Государственной думы от партии «Новые люди» Ксению Горячеву, также подвергли выплаты беременным школьницам критике. Особенно резко высказалась Нина Останина, председатель комитета Государственной думы по защите семьи, вопросам отцовства, материнства и детства. Она заявила, что чиновников, которые

«будут мотивировать наших школьниц 100-рублевыми, 1000-рублевыми выплатами в случае рождения за школьной партой ребенка»,

следует «привлекать к ответственности за педофилию». Столь жесткая критика не привела ни к каким очевидным последствиям для выступавших.

Мера поддержки оказалась настолько непопулярна, что в начале апреля 2025 года в государственных СМИ прокатилась волна разъяснительных публикаций — от агентства ТАСС до крупных федеральных и региональных изданий. В этих материалах, основанных на комментариях Министерства труда и специалистов авторитетных исследовательских центров, выплаты представлялись как форма «защиты» девушек в трудной жизненной ситуации. Авторы подчеркивали, что это не будет способствовать росту подростковой беременности.

Несмотря на общественную реакцию, количество регионов, вводивших аналогичные меры, продолжало расти. К весне 2025 года как минимум 27 регионов (а по альтернативным данным — до 40) уже приняли программы выплат для студенток вузов и школьниц.

Почему важен спор о выплатах беременным школьницам

Кейс с выплатами беременным школьницам наглядно демонстрирует специфику центрального предмета этой статьи — идеологии так называемых традиционных ценностей в современной России. Этот пример показывает не только неоднозначное отношение общества к пронаталистской политике российского государства, но и отсутствие консенсуса о семье и гендерных нормах внутри госаппарата. 

Подобная внутренняя противоречивость прослеживается практически во всех документах, посвященных «традиционным ценностям», а также в программах по их продвижению — от указа президента № 809 от 9 ноября 2022 года «Об утверждении основ государственной политики по сохранению и укреплению традиционных российских духовно-нравственных ценностей» до курса «Семьеведение» — нового внеурочного предмета, введенного в российских школах в 2024 году. 

Эта несогласованность сопровождает «традиционные ценности» с конца 2000-х годов, когда они стали одним из центральных элементов государственной идеологии в России,

влияя не только на демографическую и семейную политику, но и на решения, на первый взгляд далекие от семейной тематики, включая сферу международных отношений. Например, Россия использует «традиционные ценности» и связанную с ними риторику как элемент мягкой силы во внешней политике.

Однако отсутствие внутренней согласованности не следует воспринимать как признак идеологической слабости. Несмотря на постоянные отсылки к историческому прошлому и «вековым ценностям», риторика «традиционных ценностей» лишь внешне выглядит архаичной. На самом деле она представляет собой новый тип идеологии, объединяющей множество различных и зачастую противоречащих друг другу дискурсивных позиций.

Важно, что, в отличие от многих нелиберальных идеологий XX века, претендовавших на всеобъемлющую внутреннюю логичность и целостность, данная идеология не пытается представить эти позиции как согласованные между собой. Напротив,

неоднозначность, наложение различных смыслов и концептуальная путаница являются одними из ключевых характеристик этой системы.

Именно они делают ее пригодной одновременно для религиозных деятелей и для светских политиков, позволяют обращаться к разным социальным группам и обеспечивают достаточную гибкость для адаптации к резким внутри- и внешнеполитическим трансформациям. 

Эта стратегически несогласованная идеология выборочно опирается как на советское, так и на постсоветское прошлое России, заимствуя элементы зарубежных, в том числе западных, дискурсов. Несмотря на такие заимствования, она постоянно мобилизует нарративы национальной безопасности и антизападных настроений, представляя семью как краеугольный камень суверенитета и национального выживания.

Далее я рассмотрю основные компоненты этой идеологии и покажу, как их сочетание может быть политически продуктивным для системы в одних аспектах и ограничивающим — в других.

Компоненты «традиционных ценностей»

Современная идеология «традиционных ценностей» состоит из множества дискурсивных компонентов, которые тянут ее в разных направлениях и постоянно переопределяются под влиянием внутренне- и внешнеполитических событий — прежде всего войны с Украиной, то есть той стадии, которая началась в 2022 году. В этой идеологии можно выделить три относительно устойчивых компонента, которые я условно называю советским, православным и импортированным.

Хотя советский компонент часто остается в тени показного неотрадиционализма, при ближайшем рассмотрении он оказывается повсеместным. В уже упомянутом курсе «Семьеведение» обсуждения женственности, мужественности и различных гендерных ролей в семье соседствуют с вполне советскими по своей риторике утверждениями о гендерном равенстве и необходимости экономической независимости женщин. 

Общественные дебаты об абортах сочетают ультраконсервативные призывы к запретам и жесткому регулированию с позднесоветской риторикой, представляющей доступность аборта как необходимое и неизбежное явление. Изображение подростковой беременности в дискуссиях вокруг новой системы выплат во многом воспроизводит обсуждения, происходившие в советской прессе и публичной сфере в 1960–1970-е годы. Связка демографической проблематики с социальной политикой, столь заметная в современной официальной риторике, также представляет собой дискурс советского происхождения.

Наследие СССР особенно ярко проявляет себя в том, как российское государство кооптирует женский активизм в рамки одобряемой общественной деятельности, включая нынешнюю провоенную мобилизацию. Александра Талавер проследила* длительную историю подобной кооптации в советский период и ее реактивацию после февраля 2022-го.

В современной России это возвращение к советской модели «государственного феминизма» порождает удивительные парадоксы. 

Пока в публичном пространстве звучат призывы признать феминизм экстремистской идеологией и появляются соответствующие законодательные предложения, провластные женские организации продолжают работать и даже расширяться. Среди них — Евразийский женский форум, Союз женщин России и Женское движение «Единой России» (последнее создано в 2022 году). Эти структуры мобилизуют женщин для участия в провоенных и лоялистских инициативах, при этом их лидерки постоянно выступают за права женщин и гендерное равенство. 

Исследование журналистов, внедрившихся в чат Женского движения «Единой России», показало, что подобные онлайн-пространства могут способствовать формированию неожиданно профеминистских взглядов и критики государственной гендерной политики. Сочетание лоялистской мобилизации с дискурсом гендерного равенства и прав женщин представляет собой характерную советскую конфигурацию, которая продолжает развиваться в новых условиях.

Еще одним проявлением советского дискурса стало возрождение образа женщины-воина в публичной сфере. Наряду с неотрадиционалистскими представлениями о женщине прежде всего как о жене и матери, российская массовая культура после 2014 года активно возвращает идеал женщины-солдата — важный элемент советского репертуара женственности еще с 1930-х годов. Так, в середине 2010-х российский кинематограф неожиданно обратился к ранее забытым советским типажам — от участниц женского батальона времен Первой мировой войны («Батальонъ», 2015) до героинь Великой Отечественной, таких как снайпер Людмила Павличенко и партизанка Зоя Космодемьянская («Битва за Севастополь», 2015; «Зоя», 2020). 

Эта тенденция получила институциональное закрепление в новом едином учебнике истории для 11-го класса под редакцией Владимира Мединского и Анатолия Торкунова, выпущенном уже после начала полномасштабной войны против Украины. Раздел о героях «специальной военной операции», поспешно включенный в учебник, содержит отдельную страницу о женщинах — героинях фронта и тыла. Используемые в учебнике язык и визуальные образы воспроизводят представления о женском героизме из военного времени середины ХХ века, тем самым активно возрождают элементы советской пропаганды.

Православный компонент, с его неоконсервативной риторикой и ярко выраженными гомофобными, антиабортными и антифеминистскими мотивами, чаще всего артикулируется чиновниками, связанными с Русской православной церковью. Среди наиболее заметных примеров — бывшая уполномоченная по правам ребенка Анна Кузнецова, ныне занимающая пост вице-спикерки Государственной думы, а также действующая детская омбудсменка Мария Львова-Белова. Их публичные заявления зачастую намеренно радикальны и поляризуют аудиторию, привлекая большое внимание СМИ и создавая впечатление, будто ультраконсерватизм доминирует в государственной идеологии по вопросам семьи и гендера, что на самом деле является заблуждением. 

Исследование Александры Новицкой и ее соавторов показывает, что как минимум до 2020 года выступления Владимира Путина, официальный дискурс и общественные представления о гендере в значительной степени воспроизводили советские подходы, а не ультраконсервативные. Авторы приходят к выводу: то, что обычно описывается как консервативный «поворот» в российской гендерной политике, в действительности скорее является «возвращением» к советской риторике в несколько видоизмененном виде, чем качественно новым явлением.

Наконец, импортированный компонент «традиционных ценностей» особенно ярко проявляется в идеологическом развороте в отношении трансгендерных людей. В 2010-е годы государственная идеология была сосредоточена главным образом на гомосексуальности как на якобы «антироссийском» явлении, импортированном с Запада и угрожающем национальной безопасности и «традиционным ценностям». Это соответствовало советской модели, в рамках которой гомофобия была институционализирована с 1930-х годов. А трансгендерность практически отсутствовала в публичных дебатах и обсуждалась исключительно медицинскими специалистами. 

Как показала Яна Кирей-Ситникова в своей недавней публикации, советские врачи довольно рано пришли к выводу, что трансгендерный переход является единственным эффективным способом облегчения гендерной дисфории, и начали практиковать гендерно-аффирмативную медицинскую помощь уже в конце 1960-х — начале 1970-х годов. Эта тема также тщательно изучалась советскими криминологами и судебно-медицинскими специалистами, которые стали признавать необходимость юридического изменения гендера для трансгендерных людей на удивление рано в сравнении с другими странами: первый задокументированный случай относится еще к 1926 году (впрочем, введение этой практики было прервано консервативным поворотом при Сталине и возобновилось значительно позже). 

Многолетняя работа советских специалистов в итоге привела к формированию одной из самых либеральных в мире правовых систем изменения гендерного маркера в документах. Эта система сохранялась в России вплоть до 2023 года, несмотря на все более консервативную и гомофобную государственную риторику. Более того, в 2018 году, когда уже сформировался курс на «традиционные ценности», были приняты новые меры по либерализации соответствующего законодательства.

Ситуация с правами трансгендерных людей радикально изменилась в 2020-е годы. По мнению исследовательницы Талии Коллек, одной из ключевых причин стало

исчерпание гомофобии как ресурса для конструирования образа внутреннего врага.

Другая причина — сильное влияние западной, прежде всего американской, ультраправой риторики на российских чиновников. Как объяснила Коллек в интервью, российские власти сегодня пытаются «победить западные ценности, используя западную риторику» о трансгендерности. 

Кампания против прав трансгендерных людей — лишь один из примеров переноса западных ультраправых дискурсов в российский контекст и, шире, связей между российскими и западными ультраправыми и ультраконсервативными группами. Обычно эти связи рассматриваются через призму кооптации Россией западных акторов, тогда как обратное влияние обсуждается значительно реже.

Стратегическая рассогласованность и пределы ее действия

Гибкость и гетерогенность идеологии «традиционных ценностей» позволяют ей обращаться к разным аудиториям и, по крайней мере на символическом уровне, представлять их интересы, не исключая при этом возможности быстрой трансформации в ответ на политические изменения. В этом смысле несогласованность и амбивалентность риторики являются не дефектом, а позитивной характеристикой данной идеологической системы: они обеспечивают пространство для маневра и создают условия для вовлечения различных провластных акторов. Они также позволяют балансировать интересы РПЦ и других религиозных групп с идеями провластных женских организаций, чья общественная роль и публичный образ восходят к советскому периоду.

Слабость этой идеологической конструкции становится очевидной, когда государство пытается использовать ее для прямой индоктринации, например через школьные программы и молодежные инициативы. Когда многообразие риторик о «традиционных ценностях» оказывается помещено в один учебник или учебный план, их противоречивость превращается в препятствие. 

Как отмечалось ранее, рабочая программа курса «Семьеведение» включает разнородные, нередко взаимоисключающие компоненты и не имеет четко сформулированной объединяющей цели. Существенная часть курса посвящена финансовой и правовой грамотности, частично дублируя курс по обществознанию.

В программу также включены элементы сексуального просвещения, пусть и в ограниченном объеме,

что вызвало недовольство родительских групп, связанных с Анной Кузнецовой.

Учебник по курсу, представленный в марте 2025 года, вызвал еще более резкую общественную реакцию, особенно со стороны комментаторов, близких к РПЦ. Дискуссия вокруг него частично повторила споры вокруг выплат беременным школьницам. Однако, в отличие от этой инициативы, курс на уровне реализации оказался в значительной степени неуспешным. Согласно данным Комиссии по демографии и защите семьи, детей и традиционных семейных ценностей Общественной палаты Российской Федерации, к концу 2025 года только три из 89 субъектов Федерации внедрили курс в, что указывает на слабую вовлеченность региональных администраций.

Хотя, надо сказать, ни четкого плана внедрения, ни графика или измеримых показателей эффективности курса государственные органы не предлагают. Отдельные сообщения также свидетельствуют о том, что учителя используют широкий набор неформальных стратегий, позволяющих фактически избегать преподавания «Семьеведения», нередко при поддержке школьной администрации и родителей. И педагоги, и родители сообщают о неясности целей курса и выражают обеспокоенность и без того перегруженной школьной программой.

Хотя эти данные ограничены, они косвенно указывают на то, что

идеология «традиционных ценностей» изначально была рассчитана не на систематическую индоктринацию, а скорее на создание информационного шума,

отвлечение внимания от социально-экономических проблем, конструирование внутренних и внешних врагов, а также популистской мобилизации общества и реализацию различных форм авторитарного контроля населения. 

Однако в настоящее время российское государство все чаще использует эту идеологию для целей, для которых она плохо приспособлена. Это, вероятно, приведет к новой фазе значительной трансформации этой идеологии, в первую очередь к попыткам достигнуть ее внутренней согласованности и привлекательности для молодежи, что сделает ее куда менее пригодной для тех целей, которым она служила раньше.

«Ценности», которые плохо подходят для индоктринации

Идеология «традиционных ценностей» в современной России не является ни монолитной, ни внутренне последовательной. Это сложное идеологическое образование, сочетающее православный неоконсерватизм, советскую риторику гендерного равенства и методы государственной мобилизации женщин, а также заимствованные элементы западной правоконсервативной риторики. 

Ее сила заключается именно в амбивалентности и гибкости, которые позволяют ей обращаться к различным социальным группам, легитимизировать противоречивые политические меры и быстро адаптироваться к изменяющимся условиям. Подобная идеология плохо подходит для задач прямой индоктринации, где ее внутренние противоречия становятся скорее препятствием, чем ресурсом. 

Тем не менее российское государство все чаще использует ее именно для такой индоктринации, ориентированной прежде всего на молодежь и образовательную сферу. Открытым остается вопрос о том, как столь противоречивые нормативные сообщения, затрагивающие наиболее интимные сферы гендера и сексуальности, будут влиять на самопонимание, поведение и жизненные траектории молодого поколения — и окажут ли оно вообще какой-либо заметный эффект.

*Внесены Минюстом РФ в реестр «иноагентов»

Статья изначально опубликована в Russian Analytical Digest
Авторизованный перевод с английского: Александр Финиарель