Деколониальный феминизм Как устроено системное угнетение и почему патриархат, капитализм и империализм работают сообща

Почему разговор о деколониальности важен для всех? Исследовательницы и фемактивистки artemis и marina s. рассказывают, как деколониальный феминизм позволяет шире рассматривать системы угнетения, и поясняют на примерах, как множественная дискриминация затрагивает каждого, и какое отношение к этому имеют мировые корпорации.

О Фемсловаре «Гласной» 

Фемсловарь «Гласной» — важные и полезные определения как давно вошедших в обиход, так и новых феминистских понятий, которые только формируются к 2026 году.

Вместе с «Гласной» словарь составляют практикующие специалистки, активистки, деятельницы, исследовательницы, ученые и журналистки.

Содержание 

Что такое деколониальность

Деколониальный феминизм и проблема множественной дискриминации

Расизм, сексизм и системное угнетение

Колониальная идеология в СССР и России

Ресурсы и планета: почему это феминистская проблема 

Что делать

Что такое деколониальность

Деколониальность — это взгляд на мир, который помогает увидеть властные отношения и зависимости между центром и так называемой периферией. Изначально термин применяли для описания процессов освобождения бывших колоний от европейских метрополий. Одни исследователи говорили о «‎‎постколониальной» ситуации и о мире, где колоний якобы больше не существует. Другие утверждали, что состояние зависимости между условным центром и «‎бывшей колонией»‎ никуда не делось, а перешло в зависимость — финансовую, языковую, культурную — и приняло скрытые формы по типу мягкой силы. 

Простыми словами, деколониальная теория — это способ изучать и объяснять, как колониализм (завоевания, империи, насильственное насаждение управления местным населением) продолжает влиять на мир даже после того, как колонии формально стали независимыми. 

Через деколониальную перспективу можно критиковать системы знаний — например, когда исторические учебники описывают события так, как это выгодно условному центру или метрополии. При этом часто дебаты о деколониальности и империализме знакомы аудитории в контексте Британской империи или коренных народов США, но терминологический аппарат в других регионах сильно отличается. Это затрудняет такие обсуждения на русском языке: мы не можем просто брать все термины и не адаптировать их под наш опыт.

В контексте нашей страны можно говорить о системном или институциональном расизме,

об отсутствии возможностей для академических исследований на родном языке, о ресурсной зависимости (выкачивание природных ресурсов), о диспропорциональной (центр — периферия) «частичной» мобилизации, о неравном налоговом распределении (перечисление большинства налогов в федеральный бюджет в ущерб нуждам региона), о непредставленности оптик коренных народов (один взгляд на историю в учебниках) и многих других аналогичных проблемах, возникающих в условиях неравного распределения ресурсов.

Деколонизация и деколониальность в целом означают отказ от колониальных практик и структур. Это про акцент на способах коренного населения влиять на политику, экономику, экологию и культуру на своей земле. 

Деколониальный феминизм и проблема множественной дискриминации 

Деколониальный феминизм критикует не только западный колониализм (бывшие империи — Великобританию, Францию, Нидерланды, Бельгию, США и другие), но и любые колониальные практики в мире. Например, можно обсуждать азиатский колониализм в контексте Китая или Японии или колониализм на так называемом постсоветском пространстве (термин «постсоветский» сам по себе очень проблематичный, и мы стараемся его не использовать, потому что он, как имперское одеяло, накрывает региональные перспективы одной общей историей, вместо того чтобы, наоборот, подсвечивать разницы перспектив).

В последнее время, особенно после февраля 2022 года, многие региональные активистки стали говорить о деколониальной перспективе в рамках современной России.

По мысли феминисток, процесс деколонизации неразрывно связан с гендерными аспектами:

невозможно отказываться от колониальных иерархий, сохраняя саму идею бинарности, в том числе гендерной структуры (женщина и мужчина в строгих рамках патриархата). 

Под деколонизацией мы чаще всего подразумеваем политические или структурные процессы: обретение политической независимости и изменение властных отношений. Независимость, например, может получить определенное сообщество или этническая группа. При этом деколонизация не всегда заканчивается сецессией — процессом выхода региона из состава государства. И наоборот: сецессия не означает, что колониальные отношения закончились.

Обсуждая деколониальность, мы имеем в виду культурные, языковые или неформальные практики, например «‎‎деколониальность бытия»‎, которую в 2020 году сформулировала адыгско-узбекская исследовательница Мадина Тлостанова. Это подразумевают возможность разговаривать и получать образование на родном языке и не быть дискриминированными, практиковать ритуалы, которые достались нам от бабушек, и выстраивать наш образ жизни так, чтобы нормативные «‎‎правила из центра»‎ на нас не влияли.

Впервые термин «деколониальный феминизм» предложила в 2010 году Марией Лугонес — феминистка из Аргентины, живущая в США. Она вернулась в Латинскую Америку, чтобы стать свидетельницей возрождения латиноамериканского мышления. 

В ее видении деколониальный феминизм сочетал политику гендера с критической расовой теорией и анализом имперских властных структур.

Она задавалась вопросами и угнетения со стороны мужчин как класса, и существования в воспроизводящих угнетение системах в целом.

Свой вклад в развитие концепции внесла также немецко-суданская писательница Амуна Вагнер. Она считала, что популярный «западноцентричный феминизм означает не только движение, поддерживаемое в основном белыми либеральными женщинами, но и движение, которое поддерживает колониализм и системы превосходства белой расы, вместо того чтобы их искоренять». Деколониальные же феминистские движения подразумевают разный опыт, ценят и усложняют интерсекциональность, добавляя к своему анализу культурные, личные и исторические линзы. 

Например, в мейнстримном западноцентричном феминизме не берется во внимание, что в культурах многих коренных народов мира гендерная идентичность не вписывается в навязанную во время колонизации (западную, христианскую, исламскую) бинарность мужчина — женщина. 

До колонизации в некоторых коренных обществах гендер понимался как спектр, а не как фиксированная пара мужчина — женщина и был связан с ролью в сообществе, а не с биологическим полом. 

Небинарные идентичности были признаны, уважаемы и часто имели особый статус. Европейские же миссионеры и прочие колониальные администрации упорядочивали бинарные категории, в том числе на уровне законов. 

Один из примеров сферы, где явно видна проблема колониальности, — здравоохранение.

Исследования повторяют расовые разделения на группы (что не имеет биологического смысла, так как раса — это социальный конструкт). Это усиливает стереотипы и неравенство в лечении. 

Чтобы решить подобные проблемы, деколониальный феминизм усложняет интерсекциональное мышление. Один из вопросов, которые можно себе задать: зачем мы создаем рамки, не способные описать наш опыт, и пытаемся в них влезть?

В частности, им задавалась феминистская темнокожая теоретикесса Одри Лорд. Основными маркерами дискриминации в отношении людей являются раса, класс, гендер и возраст, писала она в эссе Age, Race, Class and Sex: Women Redefining Difference. Она критиковала тех белых феминисток, кто обращал внимание только на угнетение по полу и игнорировал «расовые, классовые, сексуальные и возрастные различия». 

«Мифическая норма» в обществе, писала Лорд, — это «белый худой мужчина, молодой, гетеросексуальный, христианин, финансово защищенный». Те же, кто не вписывается в нее, подвергаются системным пересекающимся формам дискриминации. 

Лорд настаивала, что женщин нельзя рассматривать как однородную категорию, есть различия в виде расы, класса, возраста, сексуальной ориентации, которые влияют на опыт и формы угнетения. Деколониальный феминизм предлагает работать с этими группами не по отдельности, а вместе, применяя интерсекциональную перспективу.

Когда мы говорим о феминизме или квир**-проблемах, мы, скорее всего, представляем белых людей. Когда говорим о деколониальности, расизме или общаемся с небелым человеком, чаще всего представляем персону с гетеросексуальной ориентацией. Откуда это берется и может ли быть иначе?

Главная мысль интерсекциональных феминисток — люди с разными признаками угнетения испытывают дискриминацию по-разному. Небелая женщина подвергается большей дискриминации, чем белая. Для небелой квир**-женщины уровень притеснений еще выше. Небелая женщина с инвалидностью ощущает дискриминацию иного характера. Эти признаки пересекаются и проявляются в зависимости от контекста и властных отношений в конкретной ситуации. 

Расизм, сексизм и системное угнетение

Деколониальный феминизм предлагает альтернативу «белой, западной, патриархальной» норме отношений, которые подразумевают колониализм, культурную гегемонию, навязанные метрополией представления о гендере, семье, любви. 

Авторки этой статьи рассматривают расизм и сексизм не как индивидуальную проблему отдельного человека, обусловленную предрассудками, а как системы властных отношений, закрепленные практиками и опытом множества людей, которые в результате структурируют наш взгляд на самих себя и на других людей. 

В обществе социальные роли людей определяются через законы, институции, конвенциональную привлекательность, гендерные маркеры, происхождение и другие признаки с самого рождения. Эти системы иерархически выстроены и регулярно предпочитают или, наоборот, не предпочитают одних людей другим. Таким образом между людьми складываются властные отношения.

Даже наши представления о романтических отношениях, передающиеся от поколения к поколению через людей или институции, являются частью властных систем.

«Любовь не существует в вакууме. Она — зеркало нашего общества. И она политична», — писала в 2021 году немецкая журналистка, публицистка и культурная критикесса Шейда Курт в книге «‎‎Радикальная нежность. Почему любовь — это политика»‎. 

В книге она разбирает привычные нам нормы любви в контексте патриархата, расизма и капитализма, исследуя свою биографию и применяя социально-политический анализ, чтобы показать, что традиционные модели отношений — гетеронормативные, моногамные, основанные на патриархальных ролях, — часто поддерживают неравенство, репрессии, насилие (такое как «убийства чести» или запреты абортов), особенно в контексте расизма, миграции, классовых различий. 

Колониальная идеология в СССР и России 

Власти Советского Союза «брендировали» свою внешнюю политику как «антиимпериалистическую» и одновременно выстраивали международный имидж силы, якобы борясь против западного колониализма и защищая угнетенные народы и антиколониальные движения в Африке, Азии и Латинской Америке. Риторика «антиимпериализма» активно не только использовалась во внешней политике, но и поддерживала нарратив о дружбе народов внутри самой страны.

За идеологическим же фасадом скрывалась система властных отношений, в которых Москва занимала позицию метрополии, а многие республики и автономии фактически функционировали как внутренние колонии. При этом советские власти выстраивали колониальные отношения от российского центра к нероссийским перифериям (например, к национальным республикам или сообществам, которые не получили своей национальной республики). 

Центр контролировал ресурсы, планирование, кадры, политическую жизнь, культуру и языковую политику, проявления национального или культурного суверенитета подавлялись. По сей день этот «антиимпериалистический» дискурс служит дымовой завесой, скрывающей национальную, имперскую и колониальную экспансию. Например, бывший министр культуры и нынешний помощник президента РФ Владимир Мединский до сих пор продвигает устойчивый троп о дружбе народов.

Например, в Советском Союзе при Академии наук был создан Институт антропологии, археологии и этнографии, в 1947 году переименованный в Институт этнографии им. Н. Н. Миклухо-Маклая, одной из функций которого была картография народностей по антропологическим данным (аналогичные учреждения были во многих западных империях). Этот институт совершенно серьезно занимался измерением «‎лицевых указателей»‎, «‎‎сопоставлением северян со смежными этническими группами»‎, измерением длины тела, плечевого и тазобедренного диаметра, грудного периметра и других физических признаков у русских и нерусских этнографических групп, закладывая системные основы для экзотизации людей, якобы с научным контекстом, в том числе проводя различия между физическими особенностями женщин и мужчин. 

При этом нерусские народы, проживавшие в Советском Союзе, должны были признавать лидерство метрополии, а любое проявление национальной идентичности могло рассматриваться как оскорбление власти. 

После распада СССР эта двойственность не исчезла: российская государственная риторика продолжает опираться на образ «борца с империализмом», будь то в отношении США, НАТО или Запада в целом. Такой дискурс маскирует собственную экспансионистскую и иерархическую политику властей России по отношению к соседним государствам и к коренным народам. При этом практики, характерные именно для империй: территориальная экспансия, культурная гегемония, политическая и экономическая зависимость, подавление языков и идентичностей, представление «центра» как носителя цивилизационной нормы, — никуда не уходят.

Дебаты о расизме в контексте нашей страны отличаются от дебатов в американском или западном обществе, где он обсуждается в основном применительно к темнокожим жителям. Однако важно распознавать его проявления к людям с самыми разными чертами. Часто в российских публичных дискурсах используются слова «мигрант», «мигрантка»‎, однако с деколониальной точки зрения проблема расиализации в России касается не только людей «‎‎приехавших»‎, но и людей, которые всегда тут жили: коренных, небелых, людей, чей родной язык не русский. 

Из-за прошлого, связанного с войнами, голодом, депортациями и насилием со стороны государства, возникали ситуации, когда предки были вынуждены менять фамилию, веру, переписывать этничность или просто отказываться от части своей идентичности из-за возможных плюсов или, как часто бывает, хотя бы перспектив не иметь минусов‎. В таких сложных условиях возникли группы людей, имеющих смешанную идентичность: разные этничности родителей, осколки воспоминаний, о которых принято рассказывать только на кухне, или истории от бабушек и дедушек, все еще говорящих на родном языке.

В этом контексте деколонизацию можно также описать как проявление субъектного сопротивления колониальному насилию (например, когда представители коренных народов по политическим или идеологическим причинам отказываются участвовать в агрессивных войнах) или как стремление восстановить и поддержать то, что разрушается в результате колониальной политики, будь то возрождение утраченного языка или восстановление культурных практик.

При этом, несмотря на то что деколонизация не является фиксированной доктриной и не предлагает единых, окончательных решений, каким образом это можно делать, пропагандистские дискурсы часто пытаются приписать активисткам, относящим себя к деколониальному движению, единообразие взглядов и догматизм. В действительности же существует большое разнообразие позиций и подходов — подробнее можно прочитать в сборнике о текущем положении коренных народов в России, их сопротивлении российскому колониализму, империализму и войне.

Ресурсы и планета: почему это феминистская проблема 

Хотим мы признавать это или нет, обладание богатством в общем смысле и возможность распоряжаться им продолжают отражать сексистские, колониальные и неоколониальные тенденции. Все, что нас окружает, — природа, люди, здоровье, вещи, воздух, вода — это ресурсы, использование которых иллюстрирует неравенство.

Рост богатства миллиардеров и усиление власти корпораций и монополий тесно связаны. Богатейшие люди не только получают наибольшую выгоду в системе мировой экономики, но и оказывают на нее значительное влияние в отношении предпринимаемых решений и рынков. 

В семи из десяти крупнейших корпораций мира миллиардер является генеральным директором или основным акционером. Совокупная стоимость этих корпораций составляет 10,2 триллиона долларов — это больше, чем стоимость экономик Африки, Южной и Центральной Америки и Карибского бассейна, вместе взятых.

«Многие феминистские ученые полагают, что отношения между патриархатом и капитализмом изменились так, что эти системы власти еще в большей степени эксплуатируют глобальные ресурсы воспроизводства», — пишет аргентинская исследовательница Вероника Гаго в статье про изучение неолиберализма в Латинской Америке.

Согласно оценкам ООН на 2024 год, четверо из пяти человек, перемещенных в связи с последствиями изменения климата, — это женщины и девочки. Стихийные бедствия несут риски для репродуктивного здоровья женщин (беременность, насилие, болезни). И, хотя климатические изменения — в том числе и гендерная проблема, возможностей влиять на ее решение у женщин немного.

1% самых богатых людей мира владеют 43% всех финансовых активов. Неоколониальная эра монопольной власти приводит к невероятному росту корпоративного влияния, позволяя небольшой группе людей контролировать рынки. Необходимо признать, что именно они несут непропорциональную ответственность за изменение климата.

Несмотря на то что страны Глобального Севера представляют 21% населения планеты, на них приходится 69% мирового богатства и 74% состояния миллиардеров Земли. В глобальном масштабе благосостояние, которым владеют мужчины, на 105 триллионов долларов больше, чем принадлежащее женщинам. 

Эта разница в богатстве более чем в четыре раза превышает размер экономики США. Даже Всемирный банк, данные которого мы приводим для анализа, построен на системе голосования, где влияние стран определяется их финансовыми взносами, что фактически закрепляет доминирование более богатых государств и воспроизводит колониальные иерархии.

Постколониальные модели развития отдают приоритет экономическому росту в ущерб защите окружающей среды и социальному равенству,

что усиливает уязвимость перед изменением климата.

Изменение климата представляется как проблема, требующая единых, зачастую технологически обусловленных решений. Однако единство решений, в том числе и в обсуждении перспектив, может непреднамеренно (или преднамеренно) усиливать неравенство. Экологический баланс и продовольственная безопасность народов могут быть нарушены без адаптации стратегий к локальному контексту, без учета нынешних методов коренных народов по устойчивому управлению ресурсами. 

Финансирование помощи в решениях проблем климатических изменений часто привязано к условиям стран-доноров (нередко это бывшие колонизаторы, которые по факту оказали наибольшее влияние на изменение климата, например Великобритания или Франция), а значит, может быть использовано для продвижения определенных проектов и групп интересов в противовес местным потребностям и приоритетам. 

Отсутствие прозрачности и подотчетности препятствует эффективному надзору и пониманию, где сейчас необходима большая помощь. Деколонизация климатического финансирования требует перехода от модели донор — получатель к модели, основанной на партнерстве, взаимной подотчетности и признании исторической ответственности.

Государства, имеющие тесные отношения с монополиями и корпорациями, стараются создавать организации и представительства для международных экспертных механизмов, которые позволяют сохранять статус-кво и спонсируются из бюджета корпораций. 

Примером такой организации, используемой корпорацией «Норникель» в лоббировании в ООН, является*** Ассоциация коренных малочисленных народов Севера, Сибири и Дальнего Востока Российской Федерации (RAIPON). Ее делегаты призывают международные органы к снятию санкций как с России, так и с российских промышленных компаний. 

Однако есть и не связанные с корпорациями деколониальные активисты в России (например, в Башкортостане, Бурятии, Коми, Республике Саха) — их российские власти объявили «экстремистскими» и «террористическими»***.

Что делать

Политическая философиня ​​Серена Кадер в книге «Деколониальный универсализм: транснациональная феминистская этика» пишет, что нам необходимо не отступление от глобального феминизма, а скорее феминистское осмысление ценностей. Нужно отказаться от миссионерского феминизма, подчеркивающего контрасты между странами Глобального Севера и Юга, чтобы сохранить превосходство первых, и задать настоящий феминистский вопрос: что снижает сексистское угнетение? 

Феминизм — это движение против системного угнетения женщин и уязвимых групп, и это не значит, что любое упоминание в медиа о женщинах (или политика, направленная на них) обязательно является феминистским. Например, ограничение возможности сделать безопасный аборт или невозможность получить защиту в ситуации с гендерным насилием.

Поскольку уменьшение угнетения означает изменение мира, феминисткам, да и всем в целом, необходимо осведомляться о причинах проблем, взаимодействовать с людьми, слышать и слушать друг друга. Это включает в себя поиск знаний о том, как глобальные структуры и политика наносят вред женщинам и уязвимым группам.

На уровне своих регионов авторки статьи предлагают обращать внимание на следующие проблемы и ситуации: 

• Как обстоят дела с налогами и распределением бюджетов?
• Что происходит с экологией, загрязнениями и безопасностью земельных, воздушных и водных ресурсов? Кто контролирует их и есть ли прозрачный доступ к данным? Есть ли механизм влияния на ситуацию?
• Какие корпорации и монополии контролируют рынки ресурсов?
  Что они контролируют, кроме этих ресурсов? 
• Что происходит с языковой политикой? Есть ли два (или больше) государственных языка, есть ли курсы в школах и вузах на родном языке? Есть ли места работы? Ведется ли судебное производство? Защита дипломов? Исследования?
• Есть ли проблема вымирания деревень и сохранения исторической памяти?
• Как обстоят дела со здравоохранением? С правом на безопасный аборт или возможностью вовремя диагностировать рак или сердечно-сосудистые заболевания? Необходимо ли уезжать в другой регион, чтобы быть более защищенным?
• Что преподают о регионе? Есть ли разнообразие перспектив и голосов?
  Есть ли критическое осмысление прошлого? Признание ошибок?
  

Эмансипационные деколониальные дискуссии должны включать точки зрения различных уязвимых групп, затрагивать системное угнетение и основываться на принципах солидарности и горизонтальности. 

В том числе необходимо солидаризироваться с жертвами насилия, а не замалчивать ситуации, происходящие в активистских кругах. Важно высказываться и требовать от каждого из нас и общества в целом изменений, недопустимости таких действий и наказания насильников. А во время тематических дискуссий и конференций стоит задуматься, почему кажется нормальным иметь 50 активистов из Москвы и только одного из региона, чтобы это выглядело разнообразным, или иметь на той же конференции 40 мужчин возраста 50+ и двух девушек.

Если деколониальные дискуссии не включают разнообразные перспективы, они, скорее всего, будут служить интересам власти, а не деколониальному активизму и реальным изменениям.

* Инстаграм принадлежит компании Meta, которая признана в России «экстремистской организацией».
** Верховный суд РФ признал так называемое движение ЛГБТ «экстремистской организацией» и запретил его деятельность на территории России.
*** Признаны Минюстом РФ «иноагентами».