«Это было полной катастрофой» Как эмиграция обнуляет карьеру и вынуждает кардинально менять профессию

Переезд в новую страну часто стирает профессиональную биографию: диплом не признают, знания языка недостаточно, опыт не востребован. Карьерный трек надо начинать с нуля и порой соглашаться на работу, которую в прежней жизни даже не рассматривал.

«Гласная» рассказывает пять историй тех, кто вынужденно переквалифицировался из преподавателя в столяра, из маркетолога — в экскурсовода, из провизорки — в кладбищенскую садовницу, из журналистки — в клинера и из аудиторки — в психологини.

Из провизорки — в садовницы

Мария Шелухина, 38 лет

Я родилась в небольшом городке Балаклее Харьковской области в семье военного. Накануне распада СССР мы переехали в Рыбинск в Ярославской области, где я жила до окончания школы. 

С детства меня интересовали аптеки, особенно те, где готовили лекарства. Это было сродни волшебству, я мечтала научиться делать все эти микстуры, порошки и мази. Детская мечта сбылась: я окончила фармацевтическую академию в Петербурге и стала провизором.

До рождения детей работала медицинским представителем и сотрудником отдела маркетинга в аптечных сетях, что было далеко от мечты, но приносило деньги. Попасть в производственную аптеку смогла только после рождения второго ребенка, в 2018-м. Но, к сожалению, разочаровалась и через пару лет ушла из профессии.

В 2020 году случайно познакомилась с ребятами, которые запускали бренд украшений, а я с детства увлекалась этим, многое знала и умела делать руками. Они пригласили меня сначала как консультанта — помочь настроить технологию производства, посоветовать материалы, собрать первые образцы. Но процесс нас всех так захватил, что я стала в проекте начальником производства.

Однако работы было слишком много. Жизнь в режиме постоянной спешки и многозадачности, почти без выходных и отпусков, с двумя маленькими детьми за пару лет довела меня до выгорания. Я ушла оттуда накануне войны.

Мужа с 2019 года звали работать в Германию, но он не решался на эмиграцию, хотя я всегда была за. После полномасштабного вторжения он несколько дней почти не разговаривал: был в шоке, а потом просто набрал номер его нынешнего начальника. Тот не задавал вопросов: всем было понятно, что происходит и что значит этот звонок. Так нас всей семьей позвали в Баден-Баден.

Прямо накануне отъезда в издательстве «Белая ворона» вышла моя долгожданная книга для подростков «Пирог с черемухой». До этого мои стихи и прозу публиковали в разных сборниках и журналах, а с помощью гранта и краудфандинга был издан сборник моих стихов для детей «Дольки».

После выхода «Пирога» было ощущение, что все только начинается, меня наконец заметили в литературном мире, но отъезд все перечеркнул. Мы улетели через несколько дней после презентации книги в Москве.

Адаптация в Германии проходила тяжело. Муж каждый день ходил в офис, был окрылен и доволен новой интересной работой, а я вдруг разом лишилась всего. Раньше у меня всегда были свои деньги, карьера, ощущение востребованности и самостоятельности, а теперь я оказалась с двумя детьми в полупустой квартире, без языка, без понимания, кто я теперь и что мне делать. Отношения с мужем стали рушиться, ощущение одиночества и потерянности заполнило меня целиком. 

У меня не было диагноза, поскольку я не дошла до врача, но думаю, что переживала тогда депрессию: не было сил встать с кровати, выйти на улицу, заняться детьми.

Постоянно было страшно и просто хотелось умереть.

Моя специальность в Германии жестко регламентирована: необходимо пройти сто кругов бюрократического ада для подтверждения квалификации и доступа к работе. К тому же для начала процедуры требуется язык на уровне не ниже B2. Я стала понемногу учить немецкий с частным репетитором. 

С мужем мы вскоре расстались, сохранив хорошие отношения. Мне срочно потребовались деньги. Я начала думать, чем хочу и могу заниматься, учитывая, что в Германии практически ничего нельзя делать без образования. Выбор стоял между мытьем полов, раскладыванием товаров в магазине и работой на кассе. Но я совсем не хотела работать с людьми: не было сил на общение. Сходила в Jobcenter на консультацию, там мне только пожелали удачи.

Однажды попалось объявление о поиске садовника на кладбище. Стало интересно, я отправила резюме — и меня пригласили. На встрече мой нынешний шеф недоумевал и сомневался в серьезности моих намерений. Мой опыт и квалификация никак не бились с вакансией, но все же меня приняли.

Главное кладбище Баден-Бадена находится на горе, отсюда открывается красивый вид на город. Это тихое, зеленое, живописное историческое место. Я ухаживаю за растениями на могилах, пропалываю, поливаю, высаживаю цветы, подстригаю кусты и деревья. Много работаем в оранжереях: выращиваем необходимые нам растения.

В какой-то момент от физической работы у меня начались проблемы с руками — туннельный синдром. Я долго не могла попасть к врачу, страдала от ужасных болей, не могла спать ночами. Когда наконец меня принял невролог, то сразу отправил к хирургу. В ноябре и декабре меня прооперировали. Сейчас заканчивается больничный — был долгий период восстановления, скоро я должна вернуться на работу.

Я уже очень скучаю по атмосфере покоя, по тишине и растениям. Мне нравится, что у садовника всегда есть время подумать и понаблюдать за жизнью вокруг — да, на кладбище много жизни! Никогда прежде у меня не было возможности видеть каждый день, как встает солнце, как утро созревает и становится днем, как сменяются времена года. Я не знала прежде, какая на самом деле насыщенная жизнь у птиц и белок.

К сожалению, эта работа не очень хорошо оплачивается, а деньги мне необходимы, чтобы чувствовать себя уверенно и безопасно. И понятно, что я не смогу все время работать садовником из-за здоровья. Поэтому все же попробую подтвердить диплом провизора, а эту работу оставить как парт-тайм для души.

В конце 2025 года в издательстве «Феникс-премьер» вышла моя новая книга для детей «Щука», и я снова почувствовала себя настоящим писателем, хотя сейчас практически не пишу: не хватает ощущения стабильности. Есть несколько идей, над которыми пытаюсь работать, но пока только в голове. Нужно дать им вызреть, а мне — вернуть себе опоры.

Издательство «Белая ворона» разрешило мне переиздать мою книгу «Пирог с черемухой» в Германии, если найду переводчика и издателя. Но пока нет сил на поиски. 

Работа на немецком кладбище многое поменяла в моем восприятии смерти.

По моему опыту, в нашей культуре о смерти говорят так, словно она не для всех, словно люди не принимают, что жизнь конечна. Это всегда что-то такое, что вызывает лишь ужас. Без понимания. Без уважения. Без проживания. Такое отношение казалось мне странным, хотелось больше понимать о смерти.

Когда умерла моя бабушка, у меня почти не было возможности попрощаться, осознать ее уход. Нас торопили, все было как-то холодно, скомканно и смазанно — сотрудникам похоронной службы нужно было просто побыстрее закончить. Никто не проявил чуткости и уважения к чувствам близких, не дал времени.

Здесь все иначе. Я несколько раз видела, как готовятся и проходят церемонии прощания. Как все продумано, сколько в этом участия, достоинства и уважения. Мои коллеги-немцы говорят, что смерть — это часть жизни. И мне очень нравится такое отношение.

Совсем скоро у меня начнется учеба на доулу смерти. Мне хочется, чтобы люди с принятием относились к смерти, — это дает возможность осознанно подготовиться к уходу близких или к своему. Но в этом каждому нужна помощь и поддержка.

Пока не знаю, сделаю ли это новой основной или дополнительной профессией, но есть желание волонтерить — помогать людям в эмиграции проживать горе потери. Все мы очень многое потеряли за последние годы и не должны оставаться одни.

Из журналистки — в клинеры

Анастасия, 28 лет 

Я родилась на юге России, там же окончила журфак в 2021 году и устроилась на первую работу в региональную редакцию.

Меня часто спрашивали, почему решила пойти в журналистику, но я не знаю. В школе мне говорили, что я хорошо пишу, как-то так и сложилось. Уже в университете начала понимать, что журналистика — это не про хорошие тексты, а про лишения для тебя самого в плане заработка, преследований и штрафов. Но все равно хотела быть независимым журналистом и придерживаться определенных ценностей.

Когда началась война, я перебралась в столицу. Начала работать на сетевом портале, и там боялись сказать лишнее слово, даже когда было много источников. Говорили: «В штате много человек, мы не можем ими рисковать». Я напрямую с цензурой не сталкивалась, но видела, как работают коллеги. Это накладывало определенный отпечаток, и в итоге я ушла.

Потом была редактором в фирме, которая занималась обслуживанием кассовых аппаратов, программным обеспечением. Быстро поняла, что мне сложно делать скучную работу в офисе, — хочется мазохизма, к которому привыкла в журналистике.

Как раз тогда началась мобилизация, мой лучший друг одним из первых уехал в Грузию. Я отправилась за ним через две недели — к тому моменту нашла там должность в независимой редакции. В России на фрилансе я делала работу для правозащитников и посещала суды над украинцами: записывала ход дела, фотографировала. Хотя мне ничего тогда не грозило, я немного побаивалась.

В новом медиа было много москвичей, они привыкли к своему темпу работы: бежать, не спать, давать новость быстрее всех. Мне это было непривычно и тяжело. В регионах как будто рады уже просто тому, что ты там работаешь, а в московских изданиях из тебя словно веревки вьют, требуют по максимуму. 

В Грузии я познакомилась с молодым человеком, мы вместе переехали в одну из балтийских стран. В медиа я проработала девять месяцев, и меня уволили. После на протяжении пяти месяцев я не могла устроиться.

Было тяжело сталкиваться с отказами, ведь у меня есть и опыт, и образование.

Затем знакомый предложил стать комьюнити-менеджеркой в правозащитном проекте, и я согласилась.

От работы были странные ощущения — казалось, что там совершаются финансовые махинации. Вначале у нас была одна зарплата, потом ее повысили, но позже оказалось, что эти деньги надо отдельно отработать. Когда мы спросили начальника, что прописано в гранте, он ответил, что за эти условные 300 евро надо выпустить как можно больше сценариев и постов. Я поняла: дело пахнет жареным.

Все усугубилось, когда меня оштрафовали за то, что не вышел пост в день рождения проекта. Эти деньги якобы пошли в фонд организации. Поэтому я ушла сама одним днем.

Осенью 2024-го устроилась еще в один правозащитный проект, который помогает политически преследуемым. Работа полностью отвечала моим требованиям и нравилась мне. 

Но тут я впервые попала под массовое сокращение. Мы узнали о нем в августе 2025-го, и следующие полтора месяца было непонятно, кого оно коснется. Все были в тотальном ужасе, но при этом продолжали работать. В сентябре нам сказали, кого сокращают. Эта неприятная ситуация подорвала остаток моего доверия к НКО и медиа, желание работать дальше.

Из-за этого я и мои коллеги оказались на пороге нервного срыва, с депрессией, да еще и без работы в эмиграции. 

Я все равно пробовала подаваться в разные правозащитные и новостные проекты, но меня не брали. Так поняла: не вариант ждать у моря погоды, пока откроется какая-то заветная вакансия. Тем более среди бывших коллег все еще много безработных, так что даже среди нас большая конкуренция.

Решила поискать для себя механическую работу, для которой не требуется особой квалификации. В начале года здесь вступил в силу закон о том, что никуда нельзя устроиться без базового уровня местного языка. Это удивляет, ведь в таком случае нельзя попасть даже на позицию уборщицы, посудомойки, где язык в принципе не очень нужен.

В службе занятости с работой никак не помогали. Я стояла на учете как безработная после сокращения, но пособие не получала: не попадала под критерии. Зато оплачивали медстраховку. Каждый месяц я созванивалась с инспектором, она спрашивала, как дела с поиском, и на этом все. Хотя знаю случаи, когда моим знакомым инспекторы активно искали работу.

С молодым человеком мы обговаривали, что после сокращения я какое-то время не буду зарабатывать. Он согласился помогать мне. Но мы сильно просели в достатке, перестали ходить по кафе, в кино, театры и по магазинам. Стараемся экономить там, где получается. 

Каким-то чудом в феврале я устроилась клинером на неполный рабочий день в фирму по производству элайнеров для зубов: работаю 20 часов пять дней в неделю. Самое главное — здесь ты сразу видишь результат труда. Это помогает выходить из депрессивного состояния. А еще это своеобразный воркаут на несколько часов. Хотя потом все тело ломит. Радует, что вокруг меня приятные коллеги.

Я долго разбирала тему смены работы с психологом, ведь это дауншифтинг для человека с высшим образованием. Но в конце концов поняла, что мы все рано или поздно там окажемся. Кризис усугубляется, и неизвестно, какие русскоязычные проекты в итоге выживут.

Мне понравилась цитата из тиктока: «Стыдно не то, какую работу ты выполняешь, а стыдно не работать». Успокаиваю себя тем, что у меня будут свободные деньги банально на оплату языковых курсов, чтобы потом устроиться куда-то еще. 

Из преподавателя — в сборщика мебели

Андрей Фролов, 46 лет

Я из Брянска, окончил Брянский государственный технический университет, кафедру двигателей внутреннего сгорания. В 2001-м получил диплом инженера. Меня заметил один из профессоров и позвал в аспирантуру. Я писал диссертацию на тему развития транспортного двигателестроения со времен Российской империи. На второй год аспирантуры, в 2002-м, меня взяли младшим преподавателем. Работал на 1,25 ставки, дополнительно ездил на конференции — на эту зарплату можно было существовать.

В 2011-м прошли первые митинги «За честные выборы», я много писал об этом в соцсетях. В одну из суббот проводил лекцию и в конце сказал студентам, мол, никуда не призываю, но сегодня иду на митинг, и объяснил свою позицию. Мою речь встретили овациями. Когда я вышел из учреждения, мне позвонил отец — декан в моем университете, но на другом факультете — и сказал, что

проректору моего вуза звонили из ФСБ и рассказывали, какой я экстремист.

Я понял, что тучи надо мной сгущаются, появились какие-то разговоры за спиной. В итоге летом 2012 года со мной просто не продлили договор. Я не защитил диссертацию и не стал кандидатом наук. На тот момент у меня было две совместно написанные монографии, десяток патентов по теме диссертации, множество статей.

В свободное время я увлекался фотографией, снимал свадьбы и после увольнения семь месяцев проработал в фотосалоне. Затем знакомый позвал меня фотографом-дизайнером в ритуальный центр «Ангел», и я согласился. За полгода усовершенствовал навыки и начал получать относительно нормальные деньги — около 1,1 тысячи долларов. Зарабатывал больше, чем мои папа и мама вместе.

А потом грянул 2014 год, «русская весна», доллар упал, зарплаты тоже. Я продолжал заниматься фотографией, стал чертить макеты памятников, делать 3D-графику. К тому времени у меня уже была квартира, жена, маленький ребенок. 

В 2021-м начал участвовать в протестах после ареста Навального. Дважды меня «закрывали», в какой-то момент я стал проходить свидетелем по делу о перекрытии дорог. Я видел у полицейских папку на меня, и она была довольно объемной. 

Когда началось полномасштабное вторжение, мы с женой и коляской вышли с надписью «Нет войне», прошлись по своему району и вернулись.

28 февраля появилась новость, что девушку, которая была задержана как свидетель по делу о перекрытии дорог, перевели в обвиняемые и дело передали в суд. Мы с женой быстро собрались и выехали сначала в Турцию, затом в Сербию. Потом добрались до границы с Хорватией и запросили убежища. 

Девять месяцев ждали разрешения на работу. В это время я учил язык и волонтерил: помогал только что приехавшим россиянам, участвовал в акциях в поддержку Украины. Накоплений у нас не было — жили в бесплатной гостинице, нас кормили. В отдельной некоммерческой организации можно было взять одежду, игрушки, бытовую химию.

В апреле 2023 года мы получили разрешение на работу. Начал искать, чем могу заниматься. Ритуалка отпала, здесь другие традиции. В копировальном центре платили смешные деньги, на которые не прокормить семью. А для фотографии требовались хорошие связи и знание хорватского. 

Знакомый из гостиницы предложил работу по монтажу мебели. Поскольку я раньше увлекался исторической реконструкцией, то умел работать с деревом, и для меня это не стало проблемой. 

Поначалу было тяжело таскать мебель и собирать ее. Постепенно мы объездили всю страну, поскольку нас вызывали в разные места, даже побывали на островах. Проехал пять тысяч километров за пять месяцев.

Столько не видели большинство хорватов.

В сентябре мы получили официальную защиту в Хорватии и в октябре переехали в Карловац, где нам предоставили жилье, поскольку у нас был небольшой доход. Хотели остаться в Загребе, но жилья там не было, а сами мы не потянули бы аренду. С предыдущей работы пришлось уйти, я встал на биржу. 

В ноябре устроился в столярную мастерскую. Поначалу работал всерую, а с января 2024-го — официально. Я хорошо себя проявлял, мне постепенно повышали зарплату. В конце 2025-го пообещали обучение работе на станках с числовым программным управлением. Как только закончу его, смогу устроиться на более высокооплачиваемую работу, поскольку будут навыки работы со сложными станками.

Параллельно начались проблемы в семье. Жена была в депрессии, но отказывалась получать помощь, то устраивалась на работу, то уходила с нее. В итоге не выдержала и вернулась в Россию вместе с ребенком. Я решил отпустить. 

Сейчас я получаю больше медианной зарплаты по Хорватии — около 1,2 тысячи евро. Называть точную цифру не хочу — она злит многих хорватов, которые работают в офисах за меньшую сумму. За квартиру плачу примерно 400 евро. Подрабатываю ассистентом на языковых курсах, поскольку у меня есть преподавательский опыт.

Продолжаю заниматься фотографией, веду инстаграм*, ищу клиентов. Пока меня взяли фотографом на местный маленький рок-фест за пиво и еду, но все равно приятно. Это произошло благодаря общению и знакомствам — здесь отзывчивые люди, готовые помочь. 

Несколько раз на работе делали вид, что ошиблись в подсчете моей зарплаты. Но я прекрасно знаю трудовое право и куда обратиться, если мои права будут нарушать. Поэтому приходилось восстанавливать справедливость, говоря: «Возможно, вы ошиблись, в законе таком-то написано вот что», — и все менялось.

Если кого-то сейчас могут вызвать на работу в субботу, то я спокойно отвечаю, что меня ждут друзья в Загребе и у нас запланировано распитие пива. И никто мне ни слова не говорит по этому поводу. Я учу язык — это позволяет чувствовать себя не каким-нибудь иностранцем, которого везде шпыняют, а полноправным сотрудником.

Из директорки по маркетингу — в экскурсоводы

Варвара, 35 лет

Я училась в СПбГУ на специалиста по управлению персоналом. Получила диплом в 2009 году, но в сфере HR никогда не работала, не занималась наймом, адаптацией персонала, тренингами и тому подобным. 

После выпуска устроилась аккаунт-менеджером, отвечала за отношения с клиентами компании. Перешла в маркетинговое агентство в той же роли, за три года меня постепенно повышали, я стала работать с ключевыми партнерами. 

С этой позиции я ушла за мечтой — тогда верила, что искусство и просвещение спасут мир. Поработала в команде маркетинга крупной международной биеннале с площадками в центре Петербурга. Потом меня перекупили, я стала директором по маркетингу торгового центра. А в 2017-м начала сотрудничать с одним из университетов Петербурга. Наш проект был тесно связан с городом: по сути, я была медиатором между горожанами и чиновниками, помогала выстроить диалог и вместе искать решения городских проблем. 

Когда началась война, мы переезжали в квартиру, которую купили незадолго до этого. Давно об этом мечтали,

казалось, мы с мужем на коне: нас зовут в разные интересные проекты, у нас хорошо оплачиваемая работа.

Переезд и связанная с ним рутина как-то отвлекали от геополитических процессов. 

Многие знакомые резко уезжали и оставляли нам доверенности. Говорили: «Ну кто-кто, а вы точно никуда не уедете, вы тут вросшие, вы же коренные петербуржцы». Это правда, я из семьи, которая не одно столетие жила здесь и работала на благо России. 

Было очевидно, что мы стоим перед выбором: уехать или снова оказаться в закрытой стране, в которой когда-то жили наши бабушки, дедушки и родители, а мы знали о ней лишь из их рассказов и книжек. Но лично я росла в совершенно другой России, в которую верила. 

Я всегда ощущала себя европейцем, с гордо поднятой головой говорила, что я из Санкт-Петербурга — одного из красивейших городов мира. Мысль о жизни в закрытой стране для меня как для медиатора, человека, который сводит стороны между собой, невыносима. 

Вскоре после начала войны проект в университете закрыли. Я стала искать работу в Европе.

Получала одни и те же ответы: в такой ситуации компания не может принять на работу человека с российским паспортом.

Никто не хотел заниматься релокацией и легализацией. 

К лету 2022 года я устроилась в команду еще одного именитого университета, где запускали направление медиакоммуникаций. Вела семинары по психологии коммуникации, руководила проектами в интересах партнеров, музеев, курировала образовательные лаборатории. 

В результате меня позвали в руководители отдела маркетинга одного из городских музеев Петербурга, и это была работа мечты. Идеальное сочетание моей прошлой квалификации, экспертизы в области маркетинга, при этом в институции, которая работает на стыке образования, просвещения, культуры, развлечений. Мне все это было суперинтересно! 

Но из-за эмиграции я вынуждена была отказаться. 

Когда объявили мобилизацию, стало понятно, что мы в любом случае уезжаем. Благодаря работе супруга смогли эмигрировать в Германию, всей семьей живем тут с февраля 2023 года. 

Я была уверена, что переезд — это фигня. Учитывая мой опыт путешествий и работы с людьми, мою высоченную адаптивность, я думала, что через полгода мы сориентируемся, оформим все документы, я зарегистрируюсь на местных сайтах и буду рассылать свое потрясающее резюме, которое, конечно, оторвут с потрохами. Германия же цивилизованная страна — моего английского хватит. 

Это было глубочайшее заблуждение. За три года в Германии я не была ни на одном собеседовании. 

Первоначально мы поселись в отдаленной крошечной деревне с населением 3,5 тысячи человек. Я никогда не жила в таких маленьких селениях. Там не было вообще никакой работы. Я искала удаленку на английском в больших городах: Мюнхене, Берлине, Гамбурге. Выезжать на собеседования было крайне затруднительно, интернет пропадал за пределами деревни — легко потеряться. Переехать было почти нереально: в Германии сложный рынок жилья. Квартир мало, требования у владельцев высокие, и в конкурсе арендаторов мы точно не на первых позициях.

У мужа свободный немецкий, его профессия позволяла работать онлайн. Я же с нулевым знанием языка в деревне, где все говорят на диалекте, ощущала себя человеком, который не может делать буквально ничего. Это было полной катастрофой. Эдакий ребенок в теле 35-летней женщины.

Полтора года спустя нам удалось переехать в город покрупнее, с населением около 220 тысяч человек. Тут много англоговорящих туристов, и я решила устроиться гидом. Отыскала контакты турагентств, написала всем письма. Ответила одна женщина, мы пообщались, и она прислала список достопримечательностей, которые надо включать в любой тур. Маршрут и рассказы о них — абсолютно на мое усмотрение, все материалы нужно искать самой. 

Позже познакомилась еще с одним агентством. Они провели две встречи, рассказали, чего ожидают от экскурсовода, и назвали это обучением. Никакой настоящей профессиональной подготовки не было. Все, что рассказываю, прочитала в интернете. 

Денег это особо не приносит — подработка на карманные расходы. Туристы есть лишь с мая по октябрь. Средний доход от экскурсии — 100 евро: за некоторые получаю 50, за другие — 350, в зависимости от маршрута. В прошлом году я освоила четыре направления, в этом планирую еще пару. За сезон заработала 3,5 тысячи евро. Схожую сумму наша семья тратит за месяц. Чтобы брать больший объем экскурсий, нужно быть именитым гидом, серьезнее встраиваться в сферу, а я все ищу работу по совести, опыту и интересам. 

Начинать все заново чертовски сложно. 20 лет я упорно пахала на то, чтобы занять руководящую позицию. Работала в большом количестве индустрий. Радовалась и гордилась, что к 35 годам поняла, чем хочу заниматься, у меня это получалось, мне предлагали интересную работу, которая для меня действительно имела смысл. Я легко могла найти любого члена команды, у меня огромная сеть знакомств — от чиновников и финансистов до маркетологов или строителей — большой социальный капитал. 

А здесь я чувствовала себя абсолютно беспомощной.

Не говорю по-немецки, не ориентируюсь на местности, не могу ничего организовать, потому что не способна это даже сформулировать. С позиции директора сместилась на позицию, где я должна объяснять, почему со мной вообще надо разговаривать. 

Эмоционально это крайне тяжело. Я уже потеряла три года карьеры. Стараюсь компенсировать приобретениями в личной жизни: занимаюсь здоровьем, наладила отношения внутри семьи. Но болезненности потерь это, честно говоря, не уменьшает.

Все эти годы учу немецкий, но овладевать новым языком почти в 40 лет очень сложно. До уровня свободного владения еще несколько лет. А на руководящую роль если и возьмут, то только когда я отлично заговорю по-немецки и получу опыт работы в аналогичном поле на более низкой позиции. Но, конечно, должности не определяют человека, хоть это и самое простое, привычное мерило. 

Кем я в результате смогу устроиться, пока не представляю. Но поделюсь мечтами. В нашем городе подходящая для меня работа есть только в университете, как и мои последние проекты в России. Здесь целые отделы занимаются diversity. Я хотела бы работать в таком отделе с международными студентами или преподавателями. Потом поступить в магистратуру или сразу на PhD в университет с англоязычной программой в сфере разнообразия, миграции, адаптации. Параллельно продолжать изучение немецкого языка и растить экспертизу.

Немцы очень медленно доверяют. Сначала посмотрят на тебя на расстоянии, потом подпустят чуть ближе, предложат, например, короткую бесплатную стажировку. Если ты понравишься, может быть, дадут контракт на год, потом и до трех лет. Только после пяти-шести лет постепенного сближения ты можешь претендовать на постоянный контракт. 

Недавно я съездила в Берлин на программу профессиональной квалификации по медиации и фасилитации, которые уже изучала в Петербурге, но в Германии мой диплом частного российского университета не признали. Тут повезло узнать про open call и получить стипендию. Теперь у меня есть немецкий диплом о дополнительном профессиональном образовании. Он не гарантирует работу, но для меня это квалификация от берлинского медиационного бюро, достаточно известного в своем поле.

Сейчас моя отдушина — женское сообщество*, которое я создала в прошлом году для девушек с международным бэкграундом. Мы встречаемся раз в месяц, говорим на английском языке, делимся новостями, я все это модерирую. Организуем совместные мероприятия: ходим на лепку, ездим в соседние городки, смотрим кино или, например, я вожу экскурсии. Еще все мы — высококвалифицированные специалистки и проводим мастер-классы друг для друга, чтобы расширять навыки за счет взаимного обогащения. Я не получаю там никаких денег, но испытываю огромный кайф, потому что я наконец-то среди себе подобных, таких же женщин-иммигранток со слабым немецким. 

И конечно, хоть эмиграция далась мне заметно тяжелее, чем я думала, я ни о чем не жалею.

Из аудиторки — в психологини 

Наташа Кларк, 41 год

Я из Москвы. В 10 лет переехала с родителями в Японию, затем в 20 — в Канаду, где живу уже 21 год. В Японии начала изучать психологию в маркетинге, но образование не закончила. После переезда перевелась в канадский вуз на направление психологии и в 2008 году окончила бакалавриат, получив еще и профессию в бизнесе благодаря дополнительным курсам. 

В то время был кризис, я смогла устроиться продавщицей в супермаркет. Никаких возможностей в моей сфере не было, и в 2011-м я начала учиться на бухгалтера в колледже. В 2014-м закончила, вышла на работу в аудиторскую фирму в Ванкувере. Спустя два года ушла в декрет, вернулась на работу в 2018-м, в 2020-м родила второго ребенка. Тогда наступила пандемия, а потом война. 

Хотя я давно уехала из России, жизнь страны — все равно большая часть меня. В 2022-м у меня случился сильный кризис, который выбил почву из-под ног, я думала, что потеряла себя. В тот момент пыталась понять, как это все произошло, много читала про детство Путина и увидела, что в его жизни было много травм, насилия, нелюбви. И я подумала, что если бы этому человеку попался психотерапевт, то, может, не было бы всего этого пиздеца. Хотя, конечно, травмы никак его не оправдывают.

Я поняла, что не могу возвращаться на работу аудитором, потому что это никак не делает мир лучше. Решила учиться на психотерапевта. Думала, если я смогу спасти мир хотя бы от еще одного пиздеца, то даже этой капли в море будет достаточно. Поступила в магистратуру частного канадского онлайн-университета. Для окончания мне надо пройти восемь месяцев практики, сейчас я в середине этого пути.

В денежном плане это не очень выгодная профессия, поскольку надо постоянно вкладываться в свое обучение, проходить сертификации. При этом я привилегированный человек, поскольку муж хорошо зарабатывает.

Я чувствую большую внутреннюю возможность поддержать людей, в том числе в силу жизненного опыта: я прошла через две эмиграции и тяжелый кризис, связанный с войной, я мама двоих детей, сменила несколько профессий. Могу понимать людей на разных уровнях. Если я чуть-чуть смогу изменить их жизнь, сделать ее немного легче, то ради этого стоит жить.

* Инстаграм принадлежит компании Meta, которая признана в России экстремистской организацией.