Тундра внутри Рассказ женщины-саами о семье, памяти и государственном насилии

Валентина Совкина выросла в Ловозере — центре жизни саами на Кольском полуострове. Она помнит выселенные деревни, интернаты для детей коренных народов, отказ врачей приезжать на вызов. Совкина — член Постоянного форума ООН по вопросам коренных народов. Специально для «Гласной» Тина через историю своей семьи рассказала о жизни саами в России. 

Дом

Я родилась в селе Ловозеро — месте компактного проживания народа саами. До 1960-х годов саами жили на всей территории Кольского полуострова, в Мурманской области, рядом с Баренцевым морем. Но потом советская власть стала отбирать наши традиционные территории. В основном — ради промышленного освоения. 

Жителей села Варзино, где родился мой отец, выселили, чтобы построить базу подводных лодок. А из села Воронье местных жителей выселили ради строительства ГЭС. Так многие коренные жители переехали в Ловозеро.

Младшая сестра отца, Нина Афанасьева написала книгу «Варзино… Мы помним тебя, малая родина». Она отследила судьбу пятнадцати семей, которым пришлось уехать. Я пыталась ее читать, и это невероятно тяжело. Изучила истории четырех семей и дальше не смогла. Трагедия на трагедии. Причем большинство из них связаны с алкоголем. Кто-то умер от паленого спирта, кто-то сгорел, кто-то замерз, кто-то утонул… И это люди, которые на своей земле не прикасались к спиртному. Иногда разлука с родиной действительно означает конец жизни, она перерастает в коллективную травму, а ее последствия сказываются на многих поколениях.

Тем, кто соглашался сразу, предоставляли квартиры, а те, кто не хотел уезжать и тянул до последнего, устраивались как получится. Папа переехал одним из последних, так квартиры и не получил. 

Отец был оленеводом, мамины родители тоже занимались этим промыслом, а мама была чум-работницей: готовила, шила, стирала. Оплачивалась эта работа трудоднями. Образование у нее было, как она сама говорила, шесть классов и коридор. Она мечтала о любимой математике, но пришлось помогать бабушке с младшими детьми, так что о дальнейшей учебе речи не было. А потом, когда стали появляться свои дети, работу в тундре тоже пришлось оставить.

Мама с папой поженились у нас в Ловозере в 1959 году. Ей было 24, ему 33. Сначала жили у тетушки, которая предоставила им угол за занавеской. А через несколько лет дедушка продал шесть оленей и купил маме полдома. Но в 1969 году на соседской половине случился пожар, сгорела и наша часть. 

Одновременно жилья лишилась моя бабушка. В Ловозере стали строить школу как раз на месте, где стоял бабушкин дом. Взамен дали небольшую квартирку барачного типа и без удобств, хотя обещали равноценное благоустроенное жилье. Дедушка с бабушкой жили в большой комнате, а мы с родителями — в маленькой, 10 квадратных метров, помещались там всемером. 

Нам, детям, там понравилось. В доме бабушки были бревенчатые стены и полы из голых досок, а тут обои и крашеный пол. Обои почему-то показались особенно красивыми. А бабушка страшно не хотела переезжать, очень плакала. Как будто чувствовала, что спустя несколько месяцев там случится трагедия. Ее младшая пятнадцатилетняя дочь гладила белье у окна, и вдруг в окно влетела пуля и убила ее. Кто и зачем стрелял — мы так и не узнали…

Но вообще я свое детство вспоминаю как хорошее. Мы не то чтобы были предоставлены сами себе, мы просто росли на свободе. Никто нас не воспитывал в строгости, ни к чему не принуждал, занятия мы выбирали себе сами. Помню, проснусь утром, бабушка сидит, шьет тапочки и бурки. Я сажусь рядом с ней и начинаю помогать, заодно учиться. 

Бабушка вообще была для меня самым родным человеком. Могла за чуб дернуть, характер у меня с детства боевой, могла, наоборот, сказать, чтобы оставили меня в покое, не трогали. Бабушка и дедушка часто брали меня с собой в тундру и на Сейдозеро, я очень любила там с ними жить.

Школа

Учебный год мы все проводили в интернате у нас же, в Ловозере. Ребенка могли оставить дома, если у него были хорошие условия — своя кровать, своя комната. Но в саамских семьях это было большой редкостью. Поэтому нас забирали в интернат, где мы жили по 20 человек в комнате. Причем саамские дети начинали учиться на год раньше, чем дети из русских семей или коми. Считалось, что саамы не могут подготовить к школе, поэтому для нас был предусмотрен нулевой класс.

В 1968 году открылась вспомогательная школа-интернат для детей, которые страдают, как тогда говорили, умственной отсталостью. Там за восемь лет дети осваивали программу шести классов. И саамские дети стали попадать туда. В этой школе учились мои братья, двоюродная сестра, мамина младшая сестра. Отбор был прост.

Мальчики не хотят сидеть за партой, а хотят в тундру ставить силки на глухарей или рыбачить на озере? Приговор: не способен к обучению.

Мою младшую сестру спросили: ты хочешь учиться в школе? Она ответила: нет. Ее спросили: а хочешь пойти в школу, где не придется учить уроки и можно играть в игрушки? Такой был нехитрый план по заполняемости интерната. Конечно, сестра сразу же согласилась. 

В середине 1970-х приезжала какая-то московская комиссия и узнала про методики нашего ловозерского образования. Был большой скандал. Многих детей, в том числе мою сестру, перевели в обычную школу. Ну а те, кто успел закончить интернат, так и остались с шестью классами.

Училище

Я всегда была школьной активисткой. Руководила «звездочкой» и отрядом, была председателем совета дружины, участвовала во всем, до чего могла дотянуться. Когда я после восьмого класса собралась поступать в ветеринарный техникум, директор школы меня не отпустил. Сказал: ты прирожденный педагог, давай ты пойдешь в училище, а потом вернешься к нам старшей пионервожатой. Мысль о педагогике мне не очень нравилась, но старшей пионервожатой стать хотелось. И после десятого класса я поступила в мурманское педучилище.

Я была представительницей коренного народа, потому при поступлении мне полагалась льгота. И в самом начале учебы я услышала от преподавательницы: «Эти льготники двух слов связать не могут, а туда же». В тот же день я решила, что учиться не буду, собрала вещи и поехала к подружке.

Такое отношение очень ранит. Зачем нам эти льготы и квоты? Мы такие же люди, как и все, мы все можем сами, без подпорок!

В общем, я обиделась и уехала. В училище меня долго искали. Закончилось тем, что сама же подруга и отправила меня обратно. «Валя, учись, — говорит. — Ты что, хочешь, как я, родить ребенка и сесть дома? Ничего хорошего в этом нет, поверь!»

Когда я вернулась в Ловозеро, должности пионервожатой уже не было. Разумеется, мне как сироте полагалось жилье, но почему-то никто об этом не сказал. И поехала я работать воспитательницей в детском саду за 140 километров от дома. Выбрала село Краснощелье, потому что там жил мальчик, который мне нравился. За него и вышла. И уже будучи глубоко замужем и нося первого ребенка, поступила на заочное отделение педагогического института.

Как я умудрилась его окончить — сама теперь не понимаю.

На сессии ездила сначала с одним ребенком, потом с двумя. Дома — муж, который против, нескончаемое количество домашней работы.

А в одиннадцать вечера, когда вся работа была переделана, в Краснощелье отключали электричество. Тем не менее окончила.

Вспоминаю то время с удовольствием. Я сразу возглавила комсомольскую организацию, стала участвовать в агитбригаде, мы готовили представления, с которыми выезжали к оленеводам, и вообще чудили как хотели. Прекрасная молодежная компания, хорошая, наполненная жизнь. Я приехала туда в 20 и прожила там 11 лет. Там была свобода, почти не было проверок, можно было развиваться по-своему.

Родители

Папа участвовал в войне и вернулся с нее глубоко травмированным человеком. После войны он пять лет не мог демобилизоваться, служил «краснопогонником» — так у нас называли охрану в зонах. Это не отпускало его. 

Он начал пить, проявлять агрессию, несколько раз попадал в лечебно-трудовой профилакторий — впрочем, в ЛТП у нас отправляли даже тех, кто просто не имел работы.

Жить в такой обстановке мама не смогла, и они с отцом разошлись, когда мне было шесть лет. Мы с мамой жили в бабушкиной квартире, а отец съехал к двоюродной сестре. 

А после этого мама тоже стала пить. Она тяжело переносила отсутствие собственного жилья, бытовую неустроенность, то, что рухнул ее брак. 

Нас, детей, было пятеро: два старших брата, мы с моей младшей сестрой и маленький брат, который еще не учился в школе. Однажды днем к нам домой пришла опека и застала его одного — мы были в интернате, мама, видимо, на каком-то очередном празднике. Брата изъяли, а маму лишили родительских прав.

Нам даже не говорили, куда его увезли.

Опека поставила маме условие: если полгода не будет пить, то ей скажут, где находится брат. Она держалась. Но когда через полгода поехала в Кандалакшу, где брат был в детском доме, ей его не отдали. Конечно, после этого запила снова… 

Я давно простила ее, я понимаю, что это не была ее вина. Более того, я уверена: если бы ее не вынудили отдать детей в интернат, если бы мы жили дома и она каждый день заботилась о нас, этого бы не случилось. Но ее освободили от этой ответственности против ее воли. А ответственность — это стержень, без которого человеку легче упасть, чем держаться.

Мамы не стало, когда мне было 15. Она упала дома и ударилась головой. В тот вечер я забегала к ней из интерната, она покормила меня курицей с манной кашей, я удивлялась, как это, оказывается, вкусно. Я знаю, что пьяной она не была.

Ее без сознания нашел старший брат, пытался вызвать скорую, но фельдшер отказалась идти на вызов: «Вот еще, вы небось там все перепились-передрались». Позже, уже будучи взрослой, я занималась этой темой. По словам ловозерских старожилов,

в 1960–1970-е годы фельдшеры нередко отказывались выезжать на помощь «этим грязным вшивым лопарям».

Мама ушла в январе, а папу убили в апреле того же года. Он должен был ехать в тундру, в стадо, помогать с отелом. Собрал вещи. Накануне отъезда к нему приходил какой-то родственник, вроде бы они выпивали.

Папа после развода жил у своей двоюродной сестры в Ловозере. Утром она увидела, что собранные вещи так и стоят в комнате. Позже выяснилось, что и в стаде он не появлялся. 

Месяц его пытались искать, а потом он приснился кузине и сказал: «Что же ты мимо меня ходишь, а не видишь». Оказывается, все это время его тело лежало прямо у нее в кладовке, в мешке.

Что случилось, мы так и не узнали. А того родственника, с которым он якобы пил в свой последний вечер, позже нашли повешенным. 

Наверное, именно тогда я стала менять свое отношение к жизни. Не позволять боли разрушать себя. С теми трагедиями, которые случились в нашей семье, я бы иначе не выжила. И это очень помогло мне в жизни.

Братья и сестра

Мама предчувствовала свою смерть. И незадолго до того несчастного случая говорила со мной об этом. О том, что за меня она спокойна, я выстою перед всеми невзгодами. Что сестру жалко, потому что она ведомая. Что за среднего брата очень тревожится, она предвидела, что тот не проживет и года. Так и случилось — он покончил с собой.

Старшего брата к тому времени уже не было в живых — он покончил с собой в неполные двадцать. Записки не оставил, но накануне к нему приходил милиционер и долго разговаривал с ним о чем-то.

Сестру звали Викой. Вообще-то, мама хотела назвать так меня, но незадолго до моего рождения Валентина Терешкова полетела в космос, и отец заупрямился: только в честь Терешковой, пусть наша дочка стремится к звездам. Он так и называл меня — Звездочкой и Ласточкой.

У Вики поначалу все было хорошо. Жила в Петербурге, вышла замуж, четыре дочки. Но потом муж погиб, и Вика снова вышла замуж. И тогда у них каждый день за ужином стало появляться то вино, то пиво. Мужу-то что, здоровому мужику. А у Вики плохая наследственность. Она умерла в 49 лет.

Младший брат был любимцем всей семьи. Но потом — серия детских домов: Кандалакша, Оленегорск, Апатиты.

Он дважды сидел в тюрьме — на него, саами, да еще детдомовского, проще всего было повесить нераскрытые дела.

Конечно, мы виделись, он приезжал ко мне, но все общение было отравлено его обидой на нас и маму. В Апатитах ему как сироте дали комнату в доме, куда свозили всех маргиналов — отсидевших или пьющих.

Когда ему было 46, он тяжело заболел — цирроз печени. Написал мне письмо, попросил похоронить рядом с мамой. Я сразу примчалась в больницу и забрала его к себе домой. Он весил 37 килограммов, а ведь раньше было семьдесят. Привезла, вылечила пролежни медвежьим жиром — главным лекарством саами, стала ухаживать. Все это время мы часами разговаривали. Я рассказывала, как мы скучали по нему, как искали, как волновались за него. Кажется, его отпустило. 

Когда он впервые вышел из дома погреться на солнышке, соседи на меня испуганно косились — все видели, в каком состоянии его привезли.

Решили, видимо, что я колдую.

Может, это и правда была магия — магия внутреннего рода. Когда внутри семьи существуют такие глубокие обиды, никому от этого не лучше. Мы с братом сумели преодолеть эту пропасть, и я очень благодарна за то, что после этого у нас было еще три года общения — уже с легким сердцем.

У него были планы. У него появилась подруга, с которой они жили вместе. 

3 марта 2020 года ему исполнилось 49 лет. Я только собралась звонить и поздравлять, как он позвонил сам. Болтали о каких-то пустяках, и вдруг он сказал: «Знаешь, мне кажется, я, как и Вика, не доживу до пятидесяти». Конечно, я ему не поверила. А 12 марта он умер от ковида. Как и обещала, я похоронила его рядом с мамой, где и братья с сестрой тоже лежат. Но все еще не могу осознать, что никого из моих родных уже нет. Мне легче думать, что они ушли в тундру. 

Будущее

Если мы заявляем о своих правах, часто слышим в ответ: «Так идите себе и живите в тундру, кто вам мешает?» Ну, во-первых, мешает то, что самовольно занять удобную территорию нельзя. Нужно, чтобы как минимум власти выделили участок. А участки выделяют такие, где жить нельзя. В первую очередь — потому что туда невозможно добраться и привезти необходимое для обустройства и жизни.

Традиционное оленеводство практически разрушено. Во-первых, все частные олени находятся в общем стаде. Во-вторых, на оленях больше почти никто не ездит. Ездят на снегоходах. Казалось бы, это прогресс, но что на выходе? Исчезает связь людей и оленей, олень больше не друг и помощник, а продукт. Да, вы таким образом сможете забить больше оленей. Но стоит ли это разрушения традиционных связей, обычаев?

Единственная организационная форма, доступная саами, которые хотели бы, как раньше, жить в тундре с оленями, — это община. Но там огромное количество ограничений и условий. Общины могут встречать туристов — но не могут им ничего продать. По факту, община организована так, что прокормить себя она не может.

Вместо сохранения традиционного образа жизни нам предлагают лубок. Вместо прав — конкурсы танцев. Но нам не нужны конкурсы танцев! Сказать, что мы коренной народ, у нас были земли, формально можно. Но есть риск, что обвинят в нарушении территориальной целостности страны. 

Есть сообщество женщин (я в их числе), которые пытаются сохранить хотя бы элементы нашей идентичности: мы занимаемся традиционным рукоделием, носим народные костюмы. Но ведь это именно элементы. Мужчины поддерживают традиционные промыслы: силки на глухарей, рыболовство. Это хорошее подспорье, но основа нашего традиционного уклада — оленеводство. Есть даже организации, которые поддерживаются властями, но их возможности очень ограничены.

Бытового национализма, неприятия «лопарей» среди русского населения, пожалуй, стало поменьше, но объясняется это тем, что практически все ассимилировались. Если я, например, еще застала традиции и знаю, что такое тундра, то моя сестра — уже нет, а брата вообще силой выдрали из его среды и переместили в чужую.

Ученые-этнографы всегда отмечали интересную особенность саамского народа: наша численность не менялась веками. Нас всегда было от полутора до двух тысяч — очень мало. А ведь саамы даже не освобождены от мобилизации, хотя в царское время представителей коренных народов не забривали в рекруты.

Когда-то мой сын писал курсовую работу по родословию, и заголовком было название письма № 31 Дмитрия Лихачева «Круг нравственной оседлости» из книги «Письма о добром и прекрасном».

Лихачев там говорит: «Привязанность к семье и дому создается не нарочно, не лекциями и наставлениями, а прежде всего той атмосферой, которая царит в семье. Если в семье есть общие интересы, общие развлечения, общий отдых, то и это очень много. Ну а если дома изредка рассматривают семейные альбомы, ухаживают за могилами родных, рассказывают о том, как жили их прабабушки и прадедушки, — то это вдвойне много».

Несколько лет назад мне очень повезло — удалось в компании еще нескольких женщин пожить в тундре. В брезентовой куваксе, без связи, без электричества, с маленькой самодельной банькой. Солили рыбу, заготавливали морошку, купались в озере. Поехали за ягодами, но не смогли уехать, задержались на два месяца.

Мне давно не было так хорошо и спокойно. Я как будто вернулась в детство. Мы не строили планов на день — день как будто сам показывал нам, чем следует заняться. Сегодня тепло, а завтра может быть холодно — значит, заготавливаем дрова, собираем валежник, распиливаем. Закончился хлеб — я пеку рисське. Сразу вспомнились все навыки, которые я получила в детстве от бабушки.

За те два месяца я поняла, что культура моего народа — это не только история, а конкретные навыки и образ жизни, которые можно сохранять. Вернуть все полностью, конечно, невозможно: земли, привычки, люди — все изменилось. Но можно сохранять знания, практики и связь с природой. Я хочу, чтобы полторы тысячи саами помнили, кто мы есть, а молодежь понимала, как это — жить в тундре и любить ее.