«Ты манси или русская?» Семь слов про Север, предков и поиски корней

В моем свидетельстве о рождении написано, что мама у меня русская, а папа — манси. Мы жили на юге Тюменской области, в городе, а родители отца — на севере, в деревне. Я летала к бабушке и дедушке в гости на вертолете. В школьных сочинениях «Как я провела лето» писала, что поймала 40-сантиметрового язя и видела медвежьи следы. Таких каникул, как у меня на земле манси, больше ни у кого не было. И никто в классе не знал про этот народ. Я тоже знала мало — и пытаюсь наверстать это, став взрослой.

Двенадцать тысяч человек

Манси — малочисленный северный народ, преимущественно проживающий на территории ХМАО — Югры. По данным за 2021 год, их насчитывалось всего 12,2 тысячи человек. Лишь 2229 человек, согласно переписи населения 2020 года, назвали своим родным языком мансийский. 

Оказавшись в мансийском поселении, вряд ли вы часто услышите «пася олэн», что означает «здравствуйте». Никто из моих родных не вешает заячьи лапы на ключи или на зеркало в машине, хотя это верный талисман на удачу. 

Культура и язык манси почти забылись в результате ассимиляции, но кое-что все же сохранилось благодаря историкам, собирателям фольклора и этнографам, которые в начале ХХ века ездили по реке Конде и записывали местные предания в мансийских деревнях Терес, Турпавла, Тап, Озеро. Их можно прочесть в сборнике Ольги Кошмановой и в архивных газетах, где печаталась фольклористка и мансийская сказительница Анна Конькова. Легенды манси в ее исполнении звучат и сегодня: «Есть русская присказка “Сказка ложь, да в ней намек…” А у нас говорили: “Без сказки жить — что без соли рыбу есть”».

«Ты манси или русская?» — любил спрашивать меня мой дедушка. Он манси, но узнал о том, как именно его предки варили рыбу с картошкой, из передачи по телевизору. Он манси, но помнит лишь несколько слов из языка своих предков. Я знаю немногим больше — по крупицам выведывала у односельчан, находила их в изданиях, составленных энтузиастами и исследователями. Вот самые важные для меня.

Агирись — девочка 

С пяти лет я вместе с дедушкой на лодке проверяла рыболовные сети и ходила на рыбалку. Мы всегда ловили на деревянные удочки — простые обтесанные палки с леской. Бабушка говорила, что они лучше «современных». Рыбалка стала одним из моих любимых занятий. 

В нашей деревне рыболовов много, особенно среди женщин, которые часто после работы учительницей, фельдшером или продавщицей идут ловить рыбу. 

О том, что рыболовство — вполне женское занятие в традиционной культуре манси, пишут и этнографы, например Елена Федорова. Из ее работ я узнала, что маленьких девочек называли словом «агирись», а вышедших замуж женщин — «мани». Начитавшись книжек, я похвасталась отцу новым знанием. В ответ он рассмеялся: «Эх ты, агирись! Девочка — это, вообще-то, “агрись”». Видимо, сказывается разница в диалектах северных и южных манси. Северные манси исследованы лучше, а мой папа — из южных.

Как пишет Федорова, от девочки-манси в традиционной культуре ожидалось, что она станет матерью, будет вести быт и воспитывать детей. Дома дочерей учили выделывать шкуры зверей, шить одежду, плести из бисера, вязать, собирать дикоросы и валежник.

Взрослые незамужние девушки ходили на охоту на пушных зверей и птиц.

Женщины проверяли рыболовные сети и помогали мужчинам в ловле более сложными снастями. 

Бытовало множество сугубо женских правил и ограничений. Например, дом был разделен на женскую и мужскую части. Женщинам не разрешалось находиться в «чистом» углу — правом углу напротив входа, где хранились обрядовые принадлежности и изображения божеств. Ходить по дому тоже следовало осторожно, ведь если женщина перешагнет ружье, вся охота будет неудачной. «Нечистыми» становились женщины и во время менструации. В этот период и на роды они уходили в специальную постройку «мань кол» — маленький дом. Входить туда могли исключительно женщины, а с мужем можно было разговаривать, только если он оставался снаружи. 

Шкōла — школа 

Почему вышло так, что манси не знают родного языка и культуры? Дети коренных народов Севера — мой дедушка среди них — учились в специальных школах-интернатах. Как эти интернаты устроены, я узнала из работы историка Елены Лярской, которая исследовала другой северный народ — ямальских ненцев.

Оторванные от дома дети зачастую с трудом адаптировались к новым условиям. Возвращаться домой из интерната, который менял уклад жизни, привычки и взгляды, тоже было тяжело. В результате многие манси переехали в города и русифицировались, потеряв связь с культурой своих предков. 

В 1938 году, когда вышло постановление «Об обязательном изучении русского языка в школах национальных республик и областей», родной язык манси «встал на вторую позицию после русского» и постепенно начал вытесняться из обихода, пишет историк Юлия Долженко. Советская политика в отношении коренных народов «была нацелена на унифицирование и ликвидацию национального образования и этнического разнообразия». Результатом ее, подчеркивает Долженко, стало то, что «манси имеют низкий уровень национального самосознания, так как у этих народов недостаточно поддержки в сохранении и развитии национального образования со стороны государства». 

После распада СССР, в девяностых, интерес к развитию национального образования в Ханты-Мансийском автономном округе — Югре вырос. В аттестате моего отца я нашла тройки по русскому и пятерки по мансийскому языку и изготовлению рыболовных снастей. В деревне Шугур в Кондинском районе, в местной школе, которую он посещал в девяностые годы, мансийский преподавали в младших классах. 

У языка манси четыре основных диалекта: северный, южный, восточный и западный. Лучше всего в источниках отражена культура северных манси. Исследователям удалось собрать сведения про их традиции, праздники и особенности языка. Но мои предки — из южных манси, их диалект распространен меньше. 

«Учительница у нас была приезжая, с ЯНАО, а у них там диалект отличается от нашего. Да и все вокруг все равно говорили на русском, — рассказывал мне папа.

— Если бы в деревне разговаривали на мансийском, волей-неволей пришлось бы учить, а так возвращаешься к языку один раз в неделю, когда урок.

Практики не было, общаться не с кем, поэтому толку от этих уроков было немного». 

В его классе было всего три ученика. Он вспоминает и уроки ремесел: дети учились национальным видам рыбной ловли, охоте, изготавливали капканы и прочее снаряжение. Девочки плели из бисера, делали картины из щучьей кожи, мастерили вещи из бересты и перьев, учились готовить уху, «остячку» — рыбу с картошкой. 

Меня — ребенка из обычной городской российской школы, где русский язык сменялся только на английский или немецкий, а в каждом классе было не меньше 30 человек, — в детстве забавляли папины рассказы. Все это казалось пережитком прошлого. Недавно я узнала, что в его деревенской школе больше не учат мансийскому.

Из тех деревень, где школ нет, дети по-прежнему уезжают в интернаты. Родители обязаны обеспечить детям получение общего образования, и часто интернат — единственная возможность для этого. С этим сталкиваются не только манси, но и другие народы. Если представится случай, посмотрите документальный фильм «У ветра нет хвоста» — он рассказывает о девочке Нике из семьи ямальских кочевников, которую вот-вот должны забрать в интернат. «Родителям запрещается сопровождать детей на школьном вертолете, — звучит в фильме. — С ними полетит ваш кочевой учитель. Сообщите точные координаты стоянки».

Вор — лес 

Иногда я спрашиваю бабушку и дедушку, переживая за их возраст и самочувствие, почему бы им не переехать куда-нибудь, куда не нужно добираться на вертолете, поближе к городской родне. Ответ всегда один: «А как? Тут ведь лес».

Лес — основа жизни манси. Туда ходят за клюквой и морошкой, туда ходят охотиться, туда ходят, когда на душе тяжело. Мы с братом вместе с бабушкой и дедушкой собирали там грибы, голубику, клюкву, иван-чай, купались в лесных озерах. 

Года три назад мы поехали за грибами. Я с братом пошла в одну сторону, а дедушка с собакой — в другую. Побродив, мы снова встретились, и оказалось, что дедушка наткнулся на медведя. Хорошо, что собака начала лаять и спугнула его. Повезло нам с братом, что медведь направился не к нам, ведь у нас собаки не было. Правда, у манси считалось что медведь не трогает женщину в лесу, «отличая ее от мужчины по платку на голове», пишет этнограф Елена Федорова. Но я и не испугалась. Мне в лесу никогда не было страшно, только спокойно и очень красиво. 

Еще глубоко в лесу спрятаны особые места, где манси общаются с духами, которые могут быть как добрыми, так и злыми. Духов Мēӈкв, Ӯтьси, Мис мāхум олицетворяют деревья, обвязанные ленточками, или деревянные тотемы. Существует поверье, что нужно обязательно поблагодарить лесных духов — отец называет их «вотчинниками» — за природные дары и принести им гостинцы из дома: печенье, конфеты, патроны или папиросы.

Один из таких вотчинников стоит на обрывистом берегу реки Юконды. Добраться до него можно только по воде. Это деревянный тотем высотой полтора метра, которого местные зовут «Шаман». Бабушка с дедушкой как-то свозили нас с братом к нему, и в благодарность за лес, рыбу и дичь мы оставили для него конфеты и патроны. А когда уже собирались домой, лодочный мотор вдруг забарахлил.

Тогда бабушка сказала, что это дух леса нас не отпускает, и начала с ним разговаривать.

Она пообещала, что в следующий раз вернется с еще большим количеством подарков для него. В итоге мотор завелся, и мы добрались до дома. 

Не так глубоко в лесу, рядом с поселениями, располагались женские культовые места, и, по данным исследователей, их «сакральный статус был более низким по сравнению с мужскими». Объектом почитания становилось дерево или группа деревьев с так называемыми прикладами — лоскутками ткани, пуговицами, деньгами. В других культовых местах можно было увидеть человекоподобные изображения божеств, сделанные из ткани. Обряды, проводимые здесь, должны были способствовать благополучию и здоровью членов семьи. 

Кровавых обрядов в женских культовых местах не совершали, в отличие от мужских. Считается, что жертвоприношения позволяли установить непосредственную связь с божеством или духом. В жертву приносили домашних животных: лошадь, петуха, овцу или корову. «Каждый человек должен был в течение жизни принести по семь голов скота в жертву одному из главных божеств», — уточняет Федорова.

Торум — Бог 

В каких богов и богинь верили манси? Их много. Историки Елена Перевалова и Татьяна Киссер пишут, что в религиозно-мифологических представлениях манси мир состоит из Неба, Земли и Подземелья. Главным небесным правителем считается Торум-ойка (Нуми-Торум)— по его воле птица гагара достала со дна океана комок ила, который, вращаясь, вырос до размеров Земли. 

Калтащ-эква и Мир-Сусне-Хум — жена и сын Торум-ойки. В мифах Мир-Сусне-Хум поддерживает цикличность жизни, добывая Луну и Солнце, а также противостоит отцу: выступая защитником людей, помогает им осваивать ремесла. 

Богиня-мать Калтащ-эква — прародительница всего живого на земле, она «сотворяет душу человека, качнув семь раз семь небесных колыбелей на золотой крыше своего жилища». Судьбу новорожденного она предсказывает в момент, когда его впервые выносят на солнце. «Ее посох увешан нитями человеческих “судеб” с завязанными на них узелками. Она почитается как покровительница беременных, рожениц и новорожденных», — сообщают исследователи. А защитницей дома от злых духов была богиня огня Най-сянь — Огонь-мать, существо в образе женщины в красном одеянии, живущее в костре или очаге. 

Помимо богов верховного пантеона, у манси было много родовых и местных духов-покровителей. Родовых духов, то есть их символы, хранил по традиции старший в роду мужчина. После смерти «хозяина» святыни передавались младшему брату или старшему сыну. 

В моей семье такой традиции нет: дедушка не помнит родовых духов, а отец никогда их не знал, поэтому передавать моему брату ему нечего. 

Ханса — орнамент, узор

В детстве я всегда обращала внимание на национальные орнаменты в костюмах, на гербе ХМАО — Югры, на утвари. Но что они значат, я не знала, как и слово «ханса», на которое позже наткнулась в книгах. 

Оказалось, что мансийский узор состоит из трех основных элементов: зигзага, «головки» и «заячьих ушек», — которые можно складывать в более сложные узоры. Я прочла об этом в альбоме «Мансийские орнаменты», созданном на основе коллекции художника-самоучки Петра Шешкина, который собирал народные предания, легенды и сказки. 

Занимались вышивкой одежды и декорированием утвари преимущественно женщины-манси. С раннего детства, пишет Федорова, девочки готовились к дальнейшей жизни. Матери объясняли дочерям, как нужно делать берестяную и меховую утварь, шить одежду, готовить. Под руководством старших женщин девочки шили кукол и одежду для них. Эти вещи хранили, чтобы потом жених мог по ним определить, «насколько его невеста приспособлена к самостоятельной жизни».

Приемы и техники, которые использовали мастерицы, передавались из поколения в поколение. Женщины работали с берестой (узоры наносились в том числе и зубами), деревом, мехом, рыбьей кожей, вязали, плели из бисера ажурной сеткой или нашивали бисер на ткань. На украшение вещи могло уходить от года до шести лет. 

Мастерицей могла стать не каждая, и я не уверена, что смогла бы: это требовало не только эстетического вкуса, но и усидчивости, дисциплинированности. 

А гордость мансийских рукодельниц за свою работу отражена в одной народной лирической песне, которая в переводе на русский звучит так: 

Летающая птица 
Как проведет крылом, 
Так и я сумею изобразить ее. 
Ходящий по земле зверь 
Как протянет ногу свою, 
Так и я сумею скопировать — 
Такая я умелая мастерица.

Ялпыӈ хо̄тал — праздник 

Когда мне было одиннадцать, я увидела у деревенского клуба нарисованную афишу «Приглашаем всех на День рыбака» и попросила бабушку и дедушку поехать на этот праздник. Там нас ждали конкурсы и игры. Например, нужно было распутать рыболовную сеть наперегонки или быстрее всех проплыть на весельной лодке определенную дистанцию. Бабушка с гордостью говорила, что из года в год в этих конкурсах побеждает наша соседка — она, как и мой дедушка, урожденная манси. 

Манси всегда отмечали начало активного рыболовного сезона после весеннего нереста, приурочивая к этому обряды поклонения духам воды и покровителям рыболовства. В советский период, с 1965 года, День рыбака стали отмечать во второе воскресенье июля.

Что еще праздновали мои предки? Ответ нашелся в архиве. Главным праздником манси оказался Медвежий день («Уй йӣкв»), или Медвежьи игрища. Длился он от четырех до семи дней, отмечали его в разных селениях по-разному, но театр, танцы и песни были всегда. Манси верили, что даже после смерти душа медведя остается живой, поэтому убитое животное воспринимали как гостя. 

Медведя отвозили в поселение в специально собранной люльке, распевая «медвежьи» песни. По приезде стреляли из ружья, оповещая всех о госте. Люди, причастные к удачной охоте, устраивали пляски и игры, боролись друг с другом, подражая схватке со зверем. 

Несколько деревенских женщин становились «снохами» медведя. Заходя в праздничный дом, они должны были поцеловать хищника с правой стороны (мужчины — с левой) и поставить перед ним чашку с едой. С песнями северных манси о Медвежьем дне я познакомилась в хрестоматии Надежды Лукиной и Светланы Поповой. Вот отрывок одной из них, написанной от лица медведя. 

На нары шириной в четыре доски меня кладут, 
Покрытую тонким сукном постель мне делают, 
Покрытую тонким шелком постель мне делают. 
Изобилие озерной пищи мне ставят, 
Изобилие обской пищи мне ставят. 
Бесконечная радость девушек для меня готовится, 
Бесконечная радость юношей для меня готовится.

Южные манси отличались тем, что отмечали Праздник трясогузки («Вурщих Хатл»). В народе считалось, что первые вернувшиеся с зимовки трясогузки своими хвостами разбивали лед на реке, после чего приходила весна. В честь этого устраивался общий пир, и на длинный стол ставили фигурки трясогузок из теста. 

А старейшая женщина поселения говорила: «Прилетела наша весенняя птица — трясогузка! Прилетела священная пташка — зима не вернется. Прошу духов неба, пусть пошлют нам долгое жаркое лето, теплые дожди, чтобы скоро зацвели ягодники. Пусть реки и озера рыбой полнятся, а леса — зверями». Этот праздник, кстати, был восстановлен в наши дни по описанию сказительницы Анны Коньковой. 

Ань — сейчас 

Мою двоюродную прабабушку звали так же, как и меня. Она родилась в 1932-м, была учительницей и умерла в 20 лет в Ханты-Мансийске от туберкулеза в 1952 году. Ее сестра, родившаяся в 1918-м, была извозчицей. Она возила людей через лес даже в самые сильные морозы. Даты их рождения и смерти сохранили архивные документы. 

А вот о чем они пели и какие сказки рассказывали детям, я могу лишь догадываться, потому что не знаю песен и легенд из нашей родной деревни. 

Но у меня есть дедушка-манси. В день, когда я впервые вышла на воду со своим именным веслом, которое он выстрогал мне из дерева, он гордился мной: «Она одна шла по большой реке на маленькой весельной лодочке!» 
И есть папа-манси, который меня хвалит: «Ты так хорошо ориентируешься в лесу!»

«Ты манси или русская?» — часто спрашивал меня дед. Сейчас я пытаюсь с этим разобраться.