Та, что не боится Как молодые жительницы Чувашии переосмысляют традиционную культуру своего народа и почему не хотят быть кроткими

«Чувашку сначала слышишь, потом видишь» — так говорили в народе, потому что чувашские женщины носили украшения из множества монет, которые звенели при ходьбе. Этот звон можно было услышать в Поволжье XVIII века, звучит он и сегодня. Чтобы увидеть традиционную вышивку с геометрическим орнаментом и анималистическими мотивами, тоже не придется возвращаться в прошлое или ехать в деревню — чувашская культура живет и в городах, в самых прогрессивных людях. Как художницы, блогерки и музыкантки из Чувашии делают народное современным и популярным, рассказывает «Гласная». 

«Мне это идет, потому что я чувашка»

Представьте, что вы прибыли на теплоходе в Чебоксары — столицу Чувашии. Вы долго плыли по Волге, а теперь вас встречает экскурсовод и ведет по городу. Вы смотрите по сторонам, любуетесь архитектурой, видите, что названия улиц на адресных табличках написаны на двух государственных языках республики: чувашском и русском. 

Обязательным пунктом экскурсии наверняка будет Музей чувашской вышивки, ведь республику называют «краем ста тысяч вышивок», и это искусство — гордость народа. Чувашские мужские и женские рубахи были обильно расшиты узорами из мелких разноцветных стежков. 

«По характеру чувашский орнамент геометрический. <…> Квадраты, ромбы, треугольники, звезды, кресты, зигзаги, ломаные и косые линии в сочетании с стилизованными мотивами из растительного и животного мира компоновались в различные орнаментальные построения», — писал художник Моисей Спиридонов. 

Женский костюм еще и звенел при ходьбе: мелодичный звук издавали монеты, которыми чувашки украшали себя, чтобы звоном отпугнуть злых духов. А еще по одежде можно было определить принадлежность к той или иной этнографической группе. Этих групп три: верховые чуваши жили на северо-западе республики, средненизовые — в центре и на северо-востоке, низовые — на юге. 

Несмотря на отличия в деталях, чувашский костюм обладал общими узнаваемыми элементами, и увидеть их в наши дни можно не только в музее.

Эти элементы — монеты, вышивка — перекочевали в повседневные образы жительниц и жителей Чувашии. Еще два-три года назад такой интерес к народному костюму был заметен скорее среди активисток и активистов. В теплые дни на транспорте, в парке и в торговом центре в Чебоксарах легко встретить людей в одежде с разными национальными деталями. 

Одна из тех, кто занимается адаптацией чувашского костюма к современному миру, — чебоксарская художница Юма, которая создает картины, украшения, арт-объекты, анимацию. Ее работы показывали на Чувашской биеннале современного искусства, выставках «Юн» и «Савнă Шупашкар» в Чебоксарах.

Когда в юности Юма пыталась соответствовать конвенциональным представлениям о красоте, выпрямляла волосы, носила обычную одежду, то выглядела, по ее словам, нелепо. Собственный стиль девушка нашла, после того как поняла, что она — «набор генетических данных ее предков», поэтому ей подходит то, что носили они.

Вообще-то с детства она мечтала о тухье — традиционной шапочке-шлеме, которую носили незамужние чувашки. Но те тухьи, что попадались на глаза, ей не нравились или дорого стоили — в итоге пришлось делать самой. Как к основе тухьи крепить монетки и бисер, она подсмотрела на примере хушпу — головного убора замужней чувашки, доставшегося ей от бабушки. 

Тухья была лишь началом — теперь Юма носит украшения с монетами и элементы чувашского костюма каждый день, «потому, что они больше всего идут» ей. «Это очень простой вывод. Мне подходит моя тухья, потому что эта тухья конкретно из моей деревни. Украшения с монетами мне подходят чисто потому, что я чувашка. Вот и все. И для меня это не было внезапным поворотом в поиске себя через национальность — чувашская культура меня в целом всегда интересовала», — рассказала она «Гласной».

До того как Юма «пришла к чувашской теме», она «была классическим художником». «Обожаю портреты — и по какой-то магической причине всегда получались портреты только чувашей. Причины перехода [к теме] мне самой не совсем ясны. Наверное, одна из главных — чувство лишенности, — рассказывала она в одном из интервью. — Я не чувствую себя полноценной чувашской девушкой: не говорила на языке с детства, не понимаю некоторые особенности жизни. Зависть к этому опыту <…> побуждает меня имитировать то, чего никогда не было».

Юма признается, что с ней мало говорили об истории семьи и народа. Теперь она сама исследует это, но исцелять травму «лишенности» пока не собирается, ведь эта травма «работает»: подстегивает к более глубокому изучению культуры и к созданию новых работ и аутентичных украшений. 

Одно из таких — ама, нагрудные полосы из нашитых на тканую основу монет. Девушка говорит, что это не просто аксессуар: «Если я, например, иду по улице в ама, то ко мне никакие долбоебы не обратятся. Незнающий человек ко мне не подойдет, не будет со мной даже разговаривать. Это как оберег работает, плюс, опять же, просто мне идет».

Одежда и украшения для чувашей всегда были способом не только рассказать о своем достатке, семейном положении и статусе в обществе, но и «встроить себя в мир» в духовно-религиозном смысле. Предки Юмы предки считали, что, если человек правильно одевается, с ним все будет хорошо. 

Сама Юма относится к средненизовым чувашам, костюмы которых, говорит художница, преимущественно представлены в музеях и описаны в книгах. Но ей интересны особенности и других групп ее народа. Хотя средненизовые и верховые чуваши, по ее словам, «друг друга недолюбливают», когда она поняла, что «нельзя найти ничего» связанного с образом верховой чувашки, ей «стало обидно» и она решила восполнить этот пробел.

Мастерица создала каноничный адаптированный головной комплекс украшений верховой чувашки. Это было непросто: по канону наушные украшения с монетами — хӑлха́ ҫакки́ — держались за масмак, то есть вышитую полоску, которую носили или на лбу, или на макушке, и вся эта конструкция крепилась к сурпану — холсту, покрывавшему голову и частично спину, а сурпан, в свою очередь, крепился на пояс. Чтобы носить эти элементы в повседневной жизни было удобнее, нужно было «придумать какие-то костыли», и Юма сделала масмак-ободок и хӑлха́ ҫакки́, похожие на обычные сережки, а еще записала видеоинструкцию*, как их правильно надевать.

Еще одна ее работа — платье, которое она шила для себя, с нагрудной вышивкой-оберегом кӗскӗ и туникообразным перекидным кроем рубахи, — очень полюбилось не только художнице, но и другим девушкам. Не раз эта рубаха-платье побывала на сцене во время концертов этно-джаз-группы Shanu.

Сперва Юма создавала своими руками то, что хотела видеть на себе, но постепенно стали поступать заказы и от других людей. Так появился ее онлайн-магазин «Тӑнӑҫ».

Переосмысляя чувашские мотивы, Юма остается внимательной к историческим значениям тех или иных элементов костюма. Находясь в отношениях, она носит украшения, что полагались замужней женщине, а когда отношений нет, выбирает девичий наряд. 

Многие бренды, за которыми она следит, тоже исповедуют вдумчивый подход к переосмыслению чувашского, отталкиваются от народных сказов и мифологии. Художница приводит в пример наряд невесты одного чувашского бренда: коричневый брючный костюм, расшитый ракушками каури, которые по форме похожи на влагалище. Это приятно удивило Юму: мало где упоминается, что во время плача невесты — свадебного обряда — жених срывал ракушки с будущей жены, как бы забирая ее девственность. 

Другие бренды не придерживаются канонов и располагают знаменитые в Чувашии узоры в неподходящих местах одежды. Например, принт с орнаментом кӗскӗ — женским оберегом — наносят на переднюю часть мужской футболки, или хултăрмач*, который традиционно вышивали на рукаве женской рубахи, вдруг появляется на груди. Люди, которые это носят, тоже могут не вкладывать дополнительные смыслы и просто сообщают окружающим, «я чувашка» или «я чуваш». 

В творчестве Юмы переплетаются чувашская культура и панк, гранж, рок. Кому-то это покажется несочетаемым, но Юма считает: чувашское — это «все, что сделано человеком, держащим в голове эту свою идентичность». 

«Невероятно притягательная гордость»

Эрпи — как и Юма — участница группы чувашских культурных активисток «пилеш кайӑксем». 

«Мы — четыре подруги. <…> Своим творчеством мы транслируем новый взгляд на родную культуру, — пишет Эрпи в своем канале. — Главная задача каждой из нас — популяризация чувашской культуры среди молодого поколения, возвращение национальной идентичности и гордости за свой народ. Мы хотим показать людям, <…> как важно знать родной язык и помнить традиции».

Как художница по костюму, она вдохновляется заказчицами и заказчиками, для которых творит. Как-то ей написала девушка-хореограф, которая решилась на эксперимент и запустила обучающий курс, сочетающий хай-хилс и чувашский танец, а Эрпи попросила создать образ для фотосессии. 

Хай-хилс — жанр современной хореографии, позволяющий танцовщице выразить женственность и сексуальность. В чувашском традиционном танце девушки, как правило, не поднимают руки выше подмышек, а, танцуя в паре, мужчины и женщины не могут друг друга касаться. Именно непростые задачи, когда нужно обыграть, казалось бы, несовместимые вещи, приводят Эрпи в восторг: «В такие моменты ты сидишь, думаешь, смотришь референсы. А референсов нет, потому что такие задачи еще никто не решал до тебя».

Недавно Эрпи поучаствовала в передаче Первого канала «Играем свадьбу!», которая рассказывает о свадебных обрядах коренных народов России.

Для съемок ей нужно было придумать образ жениха. За основу костюма Эрпи взяла сахман — верхнюю одежду, кафтан. Добавила в рубашку вытачки как в сахмане, а к обычным брюкам — праздничный пояс.

Самым ярким элементом мужского костюма стал платок. Эрпи нашла старинный музейный экспонат и отсканировала его. Принт со всеми дефектами, изгибами и ветхими строчками нанесли на атлас — получился традиционный платок, который художница оформила бахромой из цепочек. На шею жениху повесила ряд монет. Это, как она выяснила, было обычным делом: на свадьбу жених мог надевать девичьи нагрудные украшения мӑй ҫыххи или сарӑ — парные подвески, которые носили на поясе поверх фартука. В этом, говорит Эрпи, заложен глубокий смысл — связи мужчины и женщины. 

Для невесты у художницы позаимствовали головной убор — не тухью, а лишь каркас тухьи, оформленный цепочками и монетами. Цепи, люверсы, монеты в творческом почерке Эрпи означают, по ее словам, протест против подавления чувашской культуры. 

«Нам передалась боль предыдущих поколений, которые не могли себя выразить, не могли в должной степени показать себя, свою принадлежность, стеснялись ее очень сильно и очень долго. Мое поколение потихонечку эти оковы начинает снимать», — объясняет собеседница «Гласной».

Чуваши — пятый по численности этнос в стране. В России, согласно переписи 2021 года, живет чуть больше миллиона чувашей. При этом в результате советской и постсоветской языковой политики и до последнего времени «чувашский язык по сравнению с русским обладал невысокой престижностью, ассоциировался с деревней, колхозом и тяжелым физическим трудом, а значит, носитель чувашского заведомо представлялся малообразованным сельским жителем», пишет филолог Марина Куцаева.

Одна из «протестных» работ Эрпи — стилизованная тухья с наконечником, сделанная полностью из цепей. Получившийся образ подчеркивает, что даже хрупкая девушка может стать воительницей, рассказывала в своем телеграм-канале художница.

Совмещать современное с традиционным девушка начала, уже когда делала выпускную работу в училище несколько лет назад. И в последние годы она видит, что интерес молодежи к своим корням растет.

После выставки чувашской контркультуры «Юн», в которой Эрпи участвовала в 2023-м, она стала больше общаться и работать с другими артистками. Так возникла съемка «Кил», которая попала* на страницы американского журнала Lo’ammi, — Эрпи ее стилизовала, а Юма была одной из моделей. 

В этих коллаборациях родились и проекты, которые переосмысляли роль женщины в культуре народа. Один из них — перформанс на открытии Чувашской биеннале современного искусства в 2025 году «Ҫураҫнӑ кайӑк» — стал исследованием свадебного обычая. 

Прежде чем навсегда уехать из родительского дома в семью будущего мужа, девушка горько плакала, накрывшись свадебным покрывалом пӗркенчӗк, которое скрывало ее лицо и голову. Плач невесты — одна из свадебных традиций. Но горевала молодушка не только потому, что так велел обычай. Девушку часто отдавали замуж так далеко от родной деревни, что запросто ходить в гости к своим у нее не получалось, а в новой семье могли плохо к ней относиться. Традиционный плач невесты в перфомансе переплетался с личными историями Эрпи и трех ее подруг из арт-группы «пилеш кайӑксем». А белые платья перформерок и крылья птицы, символизировали не только прощание с близкими, но и свободу, новый этап в жизни женщины.

Современницы — в принципе источник вдохновения для Эрпи: «По-моему, современная чувашка — та, что не боится. Не боится громко заявить о том, что она чувашка, и вообще не стыдится того, что является чувашкой. Она уважает традиции, при этом использует их, грамотно сочетая с современной жизнью. Работает ли она учительницей, врачом, программисткой, художницей, актрисой — ты смотришь на нее и вдохновляешься. Потому что у нее невероятно притягательная гордость». 

Конечно, полностью адаптировать традиционный костюм со всеми его элементами к сегодняшним реалиям сложно, та же богатая вышивка, даже машинная — это трудозатратное и дорогостоящее искусство. Но надеть футболку с национальным орнаментом, взять шопер с картиной чувашского художника или дополнить образ осовремененным чувашским украшением — гораздо проще, и таких людей вокруг Эрпи становится больше. Этот стиль она называет chuvashcore — с надеждой на то, что он перерастет тренд и станет повседневностью жителей Чувашии.

Такая перспектива вполне реальна, ведь развитие национального костюма — это длительный и все еще не завершенный процесс, говорит Максим, краевед из Чувашии. Одна из причин роста популярности национальной культуры — стремление чувашей сохранить свою постепенно стираемую идентичность.

Процесс стирания, говорит он, можно проследить по языку: в школах республики сокращается количество часов для изучения чувашского,

а получить образование полностью на родном языке невозможно. Это, по его мнению, пробуждает в народе желание сохранить себя другими способами. 

Максим отмечает, что чувашский колорит вышел за пределы музеев и стал захватывать социальные сети и медиа примерно с 2020 года. Тогда пандемия коронавируса заперла всех по домам, закрыла границы, и люди стали вести блоги о том, что их окружает, — о Чувашии. На волне этого интереса в Чебоксарах начали появляться локальные бренды авторской керамики, одежды и аксессуаров.

Не все они глубоко переосмысляют традиционное, многие заточены под сувенирку, но Максим не видит в этом ничего страшного. «Кто-то посмотрит: вышивка, красное, черное и желтое на белом, знакомый геометрический узор — и поймет, что это чувашское. Людям нравятся такие изделия, они доступные, а смыслы каждый вкладывает свои. Это один из способов сохранить культуру», — говорит он.

«В Чувашии — и вдруг такая героиня!»

«Не в одном богатстве счастье, в жизни дорог человек», — упрашивала отца не выдавать ее замуж за нелюбимого девушка по имени Нарспи, героиня одноименной поэмы классика чувашской литературы Константина Иванова. По сюжету прекрасную Нарспи все-таки отдают за богатого старика, но она отравляет его и сбегает к любимому. Правда, счастье им все же не суждено: после гибели избранника и отрекшихся от нее родителей Нарспи совершает самоубийство. 

В 2020 году музыкантка Дарья Коледова* выпустила трек «Нарспи» в жанре синти-поп: она спела отрывок из поэмы, в котором Тăхтаман, нелюбимый супруг Нарспи, возвращается домой, где его ждет молодая жена и отравленный суп. Эта песня — до сих пор самый прослушиваемый ее трек. 

«В тот период у меня полностью изменился круг общения — в нем оказались люди, которые очень ценят культуру родного края, — рассказывает Дарья. — Они были бы востребованы в Москве и Петербурге, но выбрали жить и трудиться в Чебоксарах. И это заставило меня по-другому посмотреть на саму чувашскую культуру».

Но самое главное — Дарья влюбилась и решила произвести впечатление на объект своего внимания. 

«Мне никогда не нравился архетип “принцесса в башне”, которая сидит и ждет, когда ее завоюют. Скорее я сама всегда была тем рыцарем на белом коне, который доказывает свою любовь. И именно поэтому поэма “Нарспи” оказалась мне очень близка: написанная в начале XX века в Чувашии, где нравы были, мягко скажем, несовременные… и вдруг такая героиня! Хотя изначально она описана как персонаж, который вроде бы не способен такое сделать. В этом как раз и революционность этого произведения», — рассуждает певица.

Дарье 30 лет, она родилась в Чебоксарах, но после школы уехала в Петербург, где окончила режиссерский факультет Института кино и телевидения. После учебы работала монтажером и снимала коммерческие видео, однако музыку не бросала — тексты и аранжировки к своим песням Даша пишет сама, а на концертах выступает с сессионными музыкантами. В 2021 году, после выхода «Нарспи», ее пригласил сотрудничать лейбл «Родной звук» — они помогают Дарье в дистрибуции музыки, выкладывая ее треки на стриминговых платформах и своих площадках.

Чувашского языка Дарья не знает, и, возможно, поэтому без критики «Нарспи» не обошлось: некоторые слушатели попрекали Коледову неправильным произношением и расстановкой ударений. «В голове стала зреть мысль, что было бы здорово это как-то исправить, — вспоминает певица. — Дань уважения языку отдать».

Так в 2025 году появилась песня «Потоп». Ее девушка написала в Чебоксарах, куда на время вернулась из Петербурга, чтобы пережить тяжелый разрыв.

«Иногда река меняет свое течение, уходя с привычного русла, — говорится в описании трека в соцсетях певицы. — Так и “Потоп” родился на левом берегу Волги, в родной Чувашии, среди противоречивых эмоций и острого чувства, что вот-вот чему-то придет конец, — почти как при строительстве Чебоксарской ГЭС, когда вода разрушительно поглощала старые берега, открывая дорогу новым. Чувашия вдохновляет меня, и, чтобы приблизить ее к другим, “Потоп” звучит в двух версиях — на русском и на чувашском».

Над текстом для чувашской версии Дарье помогал работать Элтияр Александров, журналист и исследователь фольклора.

«Элтияр был одним из тех, кто, так скажем, не в восторге был от моей “Нарспи”, — смеется Дарья. — Не хейтил меня, конечно, но говорил, что это кощунство [по отношению к языку] и так делать нельзя. И тут я такая к нему прихожу и говорю: “Слушай, а давай исправим этот моментик? Поможешь мне перевести текст и поработать над произношением?” И он такой: “Блин, круто, давай!” В общем, стал моим сообщником».

В прошлом году Дарья случайно обнаружила, что ее трек «Нарспи» не просто вышел за пределы Чувашии, но и звучал на радиостанциях в других странах.

«В Apple Music есть такая функция, благодаря которой можно посмотреть ротации на радио [во всем мире]. И как же я удивилась, увидев, что в прошлом году трек два раза крутили где-то в США, в Дубае и еще где-то. Не уверена, что с другими треками на чувашском языке такая история случалась!» — говорит Коледова.

При этом чувашской певицей Дарья себя не считает — большинство ее треков все-таки на русском языке. 

«Вот в мае поеду на фестиваль в Уфу, где меня тоже будут позиционировать как чувашскую певицу. А я-то шире, я про разное, — смеется она. — Но я люблю Чувашию и рада, что случайно оказалась внутри процесса, когда культурная самоидентификация стала модной».

«Людям не хватает контента на родном языке»

Чувашский — гендерно нейтральный язык, в нем нет родов. А еще чуваши не различают оттенки синего, в чувашском есть только одно слово для обозначения синего, голубого, лазоревого — «кăвак». Эти и другие нюансы культуры своего народа в телеграм-канале «Чувишенка» описывает Ксения Кошелева, известная у себя на родине иллюстраторка. Есть у «чувишенки» и одноименный ютьюб-канал. «Когда я выложила свой первый ролик, то получила очень много поддержки, — рассказывает девушка. — Оказалось, людям действительно не хватает контента на родном языке».

Ксении 31 год, она родом из чувашской деревни Липовка, что в 100 километрах от Чебоксар. До школы она много времени проводила с дедушкой и бабушкой, и те дали ей «волшебное воспитание», привив любовь к языку: «У нас вся семья, все соседи — вообще вся деревня разговаривала на чувашском языке. Но, конечно, я росла в двуязычном пространстве: телевидение, например, было на русском».

Ксения и три ее младшие сестры родились в семье педагогов. Мама — учитель чувашского, отец — преподаватель ОБЖ. Малокомплектную школу, в которой они до сих пор работают, власти Ибресинского муниципального округа в 2023 году хотели закрыть из-за «несоответствия требованиям санитарных норм»: в здании ни разу не проводили капитальный ремонт. 

«Учителя каждый год на свои деньги приводят в порядок классы. Помню, как мы с мамой красили полы в ее кабинете, а папа восстанавливал с другими работниками школьный гараж для автобуса», — рассказывала девушка у себя в телеграм-канале. 

По задумке региональных властей, 39 учеников липовской школы могли бы учиться в соседнем поселке — правда, обучение там только на русском языке. Жители Липовки выступили против, собрали подписи — школу удалось отстоять, ее не закрыли.

«Мы, например, в начальных классах изучали природоведение, математику на родном языке, у нас все книги были на чувашском — я до сих пор считаю только на чувашском, — вспоминает Ксения. — Сейчас все не так, [в школах Чувашии] преподавание идет больше на русском».

Но в их семейном доме большая библиотека книг на чувашском — и с детства Ксения много читала. В чувашской литературе, говорит она, есть особый «магический» раздел (ӑрӑмлӑ сӑмахлӑх), заговоры от болезней, порчи, проклятий (ылхансем) изучают на уроках устного народного творчества. Но это не значит, что чуваши обучают детей магии и колдовству, уверяет Ксения. Скорее отдают дань наследию: их народ всегда верил в силу слова. Например, в благословение от старших — это называется «пил».

«Необязательно выходить замуж, отправляться в армию или долгую дорогу, чтобы его [пил] получить, — рассказывает блогерка. — Я делаю хитрее: когда мне плохо и я понимаю, что силы на исходе, прилетаю домой, чтобы мне сказали “пил сӑмахӗсем”. Есть нечто трепетно-волшебное, когда асанне или мама обнимают тебя и говорят <…> всякие чудодейственные слова».

На вопрос об отношении к женщинам в чувашской культуре Ксения ненадолго задумывается. С одной стороны, у чувашей есть масса сексистских поговорок — например, «Йытта шан, арӑмна ан шан» («Собаке доверяй, а жене нет»), «Арӑм чӳлмек мар, хӗненипех ванас ҫук» («Жена не кувшин, от битья не разобьется»). С другой — в их собственной семье между мужчинами и женщинами «всегда было равноправие», говорит Ксения. Вся семья ездила на сенокос, а бабушка с детства учила Ксению стереотипно мужской работе — скажем, пользоваться гвоздодером и выпрямлять гвозди. 

«Думаю, что сбором всех этих пословиц занимались мужчины, которые все плохое о себе выкинули, а про женщин оставили самое неприятное, — предполагает Ксения. — И единственное, что [из патриархального] сохранилось у нас дома, — еду готовят женщины. Папа всегда говорил: “Зачем мне тогда четыре дочки, если я еще буду готовить?”»

Ксения — иллюстраторка-самоучка, а образование у нее педагогическое. После окончания учебы в Чебоксарах Ксения уехала в Москву, где устроилась работать в частный детский сад декоратором, после — художником-оформителем, а затем — арт-директором. Отъезд в столицу Ксения в первое время переживала тяжело: «В деревне жизнь более настоящая, наедине с природой. А в городе все какое-то искусственное для меня». Недавно она уволилась, ушла на фриланс и зарабатывает в основном своими иллюстрациями: рисует открытки*, оформляет календари — например, с чувашскими девушками и орнаментами*. 

Три года назад Ксения и ее подруга Анастасия Олангина придумали ютьюб-канал «Хӗрсем». Они обсуждают культурные события и новости Чувашии, берут интервью — например, у своей землячки Валентины Алексеевой, которая в 2024 году выиграла конкурс «Мисс Россия». В комментариях кто-то такой формат поддерживает, а кто-то критикует.

«У нас с подругой не совсем традиционные взгляды. Например, мы можем вести профеминистские разговоры, — рассуждает Ксения. — А старшее поколение к этому придирается. Или, например, могут написать, что я некрасиво разговариваю на чувашском. Типа, “лучше бы вы вообще ничего не говорили, если не умеете правильно”».

В чувашской культуре определенно есть культ девичьей кроткости, продолжает Ксения, и то, как в ней позиционируют девушек — «как нежный цветочек, который даже не может посмотреть в глаза мужчине», — ее всегда жутко раздражало. «Я не говорю, что нужно вести какой-то распутный образ жизни, — заключает собеседница “Гласной”, — просто не надо себя подавлять».

Однажды у себя в телеграм-канале Ксения написала, что не хотела бы менять фамилию в случае, если выйдет замуж, — в комментариях мужчины стали доказывать ей, что «так принято» и никуда она от этого «не денется». Осенью 2025 года Ксения вышла замуж и оставила себе свою фамилию. С будущим мужем она познакомилась на Дне чувашского языка в Москве — они земляки. Скромную и вполне классическую свадьбу на 20 человек сыграли в Чебоксарах, но купили себе кольца с чувашскими орнаментами.

«Я не искала [мужа] среди “своих”, но, как оказалось, все же приятно, когда рядом человек твоей культуры, — заключает Ксения. — У вас одинаковые ценности, понимание того, чего вы хотите. Не скажу, что мы ругаемся, но когда обстановка накаляется, я просто говорю какую-нибудь бабушкину фразу на чувашском, и атмосфера сразу разряжается. Потому что нам обоим становится смешно».

* Инстаграм принадлежит компании Meta, которая признана в России «экстремистской организацией».